Он не служит субъективности – он и
есть сама субъективность. Над преобразованием объективного, будучи субъектом, работает художник. Он тот, кто компонует и облекает в новую форму обнаруженные им образы. Преднамеренно – если действует преднамеренно. Если же он делает это, предоставляя рождение формы случаю, он всё равно действует как творец – творец, практикующий отречение. Борьба с художественной субъективностью – лишь одно из проявлений художественной субъективности; даже тот, кто «исчезает в объективности», объективирует себя как субъект. В сновидениях же всё является субъективностью, объекту здесь нет аналога. Поэтому снам нет дела до того, смешны ли их шутки. У сна нет намерения острить, поскольку у него вообще нет намерений. Сон непреднамерен, поскольку он сам и есть намерение[75]. Следовательно, сны не могут ни исполнить что-либо, ни потерпеть в этом неудачу. Однако можно развить эту мысль.
Поздняя, но непрерывная и, несмотря на тематическую избирательность, систематическая увлеченность Адорно литературными текстами начинается в определенный момент, решающий для развития его мысли[76]. Речь идет о завершении «Диалектики Просвещения». Ее тема, как известно, самоуничтожение цивилизации. Процесс модернизации и рационализации, согласно этому ходу мысли, способствует, прежде всего в виде прогрессирующего технического овладения природой, эмансипации человечества от наложенных им на себя оков мифического толкования мира. Однако эта эмансипация происходит лишь по мере прогрессирующего самоовладения, – и посредством замены упорядочивающей силы мифа категоризирующей силой разума мифический страх перед неведомым преобразуется в страх перед тем, что еще не подчинено рациональному контролю. Таким образом, прогресс цивилизации влечет за собой возвращение архаичных страхов и насилия: эмансипация от природы ведет к еще более безысходному подчинению человека собственной природе. Тупиковость этого сценария очевидна, поскольку его невозможно избежать: самопознание не открывает иного пути, ибо интеллектуальный инструментарий, необходимый для анализа развития цивилизации, является ее частью. Философская мысль Адорно, достигшая кульминации в «Негативной диалектике», тем не менее озадачена вопросом (и разработкой возможного ответа), не может ли упорство этого тщетного жеста в конце концов трансцендировать его. Это приводит к стилистическим приемам «Негативной диалектики», уже практиковавшимся в кратких формах «Minima moralia», где одно предложение раз за разом вычеркивает другое как неистинное лишь для того, чтобы следующее же предложение само обличало себя в причастности к неистинному. Вопрос Адорно к литературе заключался в том, не постигнет ли ее та же участь. Его ответом было (что вообще-то удивительно) «нет» – но «нет» вдвойне амбивалентное: во-первых, литература, в силу собственных формальных законов, не подчиняется формам коммуникативной социализации; во-вторых, сама литературная форма есть принуждение к условности sui generis и означает прорыв через социальный порядок. В этом смысле литература всегда отсылает к собственному авангардистскому потенциалу, который способен «скорее вносить хаос в порядок, чем наоборот»[77]. Взаимодействуя с собственными формальными критериями, литература способна выражать то, что прямая наглядность – например, понятийная, подчиняющаяся порядку, – передать не может. Эти размышления Адорно, граничащие порой с медитацией, приводят к собственным парадоксам и даже апориям, о которых свидетельствует зацикливающаяся мысль «Эстетической теории», но сейчас речь не об этом. Здесь лишь следует отметить, что Адорно формулирует нечто вроде целенаправленной перспективы для литературы, призванной постоянно обеспечивать ей защиту от конформистского давления коммуникативной социализации: эта перспектива – выражать невыразимое. Что бы это ни значило. У Адорно это конкретизируется лишь в относительно смутном намеке или в авторитетно-указующем жесте. Там, где это сформулировано достаточно убедительно, можно понять, о чем идет речь. По мнению Адорно, литература по-настоящему осуществляется только тогда, когда отказывается от своего духа и становится музыкой, потому что всякий язык, как утверждает Адорно в своей лекции «О классицизме „Ифигении“ Гёте», будучи инструментом, упорядочивающим реальность, «вплетен в Просвещение»[78]. Но там, где язык уже не справляется с этой задачей, где он запутывается в собственной причастности цивилизации и отступается от нее, там он становится языком беспонятийного, языком немоты – будь то у Гёте, Георге или Целана, Адорно хочет услышать язык, что пал «ниже самых бессильных людей». Это, возможно, лишь заклинание того, что просто не работает и не может работать, что уже не может быть сказано иначе, кроме как так, чтобы явилась не столько мысль, сколько эмоция, которая ищет места в тексте и в самом деле появляется там между строк, верная максиме, что «истинны лишь те мысли, что сами себя не понимают»[79], но вместе с тем именно в этой эмоции заключается главный мотив мышления Адорно: то, о чем действительно идет речь, к чему должна стремиться всякая рефлексия, – это то, что она в конечном счете должна упустить, то нерефлексивное, то, психологически выражаясь, Само-Отчужденное, Бес-Человечное, что проявляется в красоте природы, что можно было бы назвать, как это иногда случается в искусстве, словом: раскрывает.
Достоинство природы – это достоинство еще не существующего, которое посредством своего выражения отклоняет от себя намеренное очеловечивание. Оно передалось герметическому характеру искусства, проявившись в проповедуемом Гёльдерлином отказе от любого практического употребления, даже если такое употребление сублимировано путем отбрасывания всех человеческих чувств и устремлений, всякого человеческого смысла. Ведь коммуникация – это приспособление духа к полезному <…>. Замкнутые в самих себе, не контактирующие с внешним миром, покорившиеся, успокоившиеся элементы произведения являют собой копию того молчания, из недр которого только и глаголет природа[80].
Для Адорно человеческим, в самом прямом смысле, является лишь то, что таким образом приближается к нечеловеческому: «Так человеческим предстает именно то выражение глаз, которое более всего близко выражению глаз животного, – выражение тварное, далекое от рефлексии „я“»[81] – так определяется даже сама цель философии: она «имеет целью искупить то, что таится во взгляде животного».
Иначе, но в равной степени непреднамеренным является и сновидение. Создавая свой собственный мир – будучи разом намерением и его осуществлением, субъектом без объекта и, следовательно, не субъектом вовсе, – верша собственные порядки, которые неподвластны миру, но сами являются миром и порядками исключительно в-себе и для-себя, без всяких коммуникативных притязаний, сновидение чуждо рефлексии, насколько это вообще возможно для психической структуры, соотносимой с сознанием. В этом заключено его значение. В «Лекциях по негативной диалектике» Адорно пишет, что в сновидениях «беспонятийность» сочетается с их «существенностью для понятия»[82]. Следовательно, в качестве формы их сохранения была бы выбрана запись «натощак», до завтрака.
По моим ощущениям, самый красивый рассказ о сновидении в этом сборнике, думаю, виртуозно выражает эту существенную для понятия беспонятийность – я имею в виду запись от середины сентября 1958 года, в которой «я-во-сне» танцует на празднике по случаю передачи ему музыкального руководства гимназией,
