упоминаются в краткой статье, но нет ни слова об анкилозаврах, которые также присутствуют в снах Адорно. Всеобщую зачарованность подобными фигурами, но, конечно, особенную у Адорно, предвосхитившего их популярность, можно обнаружить уже в первой части «Minima moralia» (завершенной в 1944 году) под названием «Мамонт» – записи, сообщающей об обнаружении «хорошо сохранившегося скелета динозавра», о котором писала американская пресса «несколько лет назад»[86]. Размышления о «коллективных проекциях»[87], связанные с интересом к подобным новостям, вероятно, предшествовали их проникновению в личные образы сновидений (тем более что оба трицератопса напоминают игрушки), и тогда следует задаться вопросом – хотя вряд ли можно ответить наверняка, – в какой степени эти образы подверглись влиянию того, что о них думалось ранее.
С другой стороны, эти существа, подобно потусторонним призракам, пребывают на интересной эмоциональной развилке, где встречаются сексуальность и смерть. Трицератопс, например, относится к тем «отвратительным… животным», которые «творят бесчинства», у которых – в других описаниях – «головы со щупальцами» и которые вызывают «неизъяснимый ужас» даже наяву. Их в одном из снов, записанном в Риме, Адорно удивительным образом связывает с формированием маоистского крыла в Итальянской коммунистической партии. В другом сне мы видим «симпатичных, но вызывающих опаску крабообразных детей», а в «неописуемо жутком сне» – «всевозможных уродцев и крошечных карликов, и еще живую голову негра», которые «карабкались по ногам, как лобстеры, и намеревались ранить гениталии». Что бы там ни «сгущалось»[88], это один из сквозных мотивов в сновидениях Адорно, и он появляется там, где соблазн и страх становятся неразличимы: «Подступил страх, – комментирует записывающий сон сновидец, – подобный тому, что я пережил в детстве в этом районе, имевшем дурную славу, или позже, когда консуматорша в баре схватила меня за штаны».
Этот кошмарный сон развертывается в заведении, которое сновидец принимает за некий «мазохистский бордель»[89], однако право покинуть его, которое обычно ассоциируется с подобными заведениями, отнято: «…это прозвучало как издевка: нас собирались здесь пытать». В книге несколько снов о борделях. «Еще один сон о борделе», – отмечается в записях. В «Minima moralia» говорится об «упадке гостиничного дела», который восходит к «разделению античного единства приюта и борделя, воспоминание о котором продолжает томиться в каждом взгляде на выставленную на всеобщее обозрение официантку и в каждом выдающем себя жесте горничных»[90]. В этом историческом факте можно усомниться: утверждение о нем служит прежде всего для того, чтобы посредством темпорализации сделать дистанцию между действительностью и желанным образом ощутимой. Речь идет о желании быть услышанным в своем желании. Некоторые размышления в «Minima moralia»[91] посвящены сексуальности и любви как услуге, а тот факт, что в любви, по крайней мере, взаимность не следует рифме do ut des[92], может объяснить далеко уже не теоретическую ярость Адорно, усматривающего в принципе обмена разрушительный эффект даже там, где связь обусловлена лишь избитой метафорой эквивалента. Бордели в его сновидениях, конечно, вовсе не те места, где удовлетворяется желание. Мать Адорно, которая часто в подобных снах присутствует, олицетворяет амбивалентный принцип как исполнения желания, так и отказа в нем. В борделях этих, как правило, главное занятие – еда, шляпа надета неподходящая, назойливый официант отсылается прочь, предложение устроить семинар по Хайдеггеру с возмущением отвергается, а у красивейшей обнаженной девушки есть «один изъян»: она сделана «целиком из стекла или, может быть, из эластичного прозрачного пластика, из которого сделаны мои новые подтяжки». Рассказчик выводит древнее тождество сексуальности и смерти, отмечая, что «соитие» снится ему «так же редко, как и смерть». Однако соитие также является сквозным мотивом – мотивом несчастного случая, катастрофы – во всех снах, чаще же в форме казни – собственной: «Мне приснилось, что меня должны распять»; «самая мучительная казнь – явно предназначенная мне»; «сон о казни»; «обезглавливание»; «Меня должны были в который уже раз распять»; или чужой: «сцена казни…»; «казнь… знакомого»; а также казни «по моему приказу». Наконец, сон о ребенке, отданном на пытки «Я»-сновидцу. Здесь соседствуют, кроме прочего, отвращение и влечение. Во сне переживается не смерть, а мука. Это угадывалось и раньше, а именно в том примечательном сдвиге, который произошел при переработке «Лекций по метафизике» в «Негативную диалектику»[93]. В то время как в последней мысли об изменившемся значении смерти в модерном мире (и в связи с этим – о новом определении западной метафизики) объясняются с отсылкой к обезличивающему массовому убийству в лагерях смерти и к творчеству Сэмюэля Беккета, в первой упоминаются «Мертвые без погребения» Жана-Поля Сартра и «Пытка» Жана Амери, чтобы обозначить реальность XX века, которая должна побудить к парадоксальному почину – новому обоснованию метафизики, основанному на историческом опыте ее невозможности. Не бюрократическое массовое уничтожение людей, а традиционные мучения индивида, по мнению Адорно, вызывают первобытный ужас: в архитектонике этой теории индивид снова становится невидимым и, предположительно, не имеет в ней никакого значения. Записи сновидений можно рассматривать как протест против этого изничтожения. Подобным образом, как мне кажется, требуют пересмотра и своего рода комментарии Адорно к «Уцелевшему из Варшавы» Шёнберга («К пониманию Шёнберга»), безусловно вызывающие восхищение, но едва ли скрывающие свою амбивалентность (в описании сна о Франкфурте в июле 1965 года, от которого сновидец просыпается «в ужасе»). Однако в то же время призраки умерших бродят в другом сне, упоминаются «сны о покойниках, в которых ясно ощущаешь, что они просят о помощи». Среди этих снов есть и тот, что не записан Адорно по пробуждении, но упомянут в «Лекциях по метафизике» и «Негативной диалектике»: «…человеку снится сон о том, что он не живет, а умер в газовой камере в 1944 году; и всё его существование сводится в конечном счете к химере, эманации безумного желания человека, убитого двадцать лет тому назад»[94]. Таким образом, эти сны являются также дорефлексивным cogito человека, для которого и мышление, и существование, и связь между ними стали весьма сомнительными и хрупкими. Его собственный детский образ выступает доказательством вины с такой силой, что неизбежное замечание о том, что всякое чувство вины является актуализацией детского чувства вины, кажется несколько неубедительным, пусть даже он, обретая прибежище в стихах «Зимнего пути», с небольшой ошибкой в цитировании: «Я ничего не совершил, / Людей бежать мне не пристало» («Habe ja doch nichts begangen, / dass ich Menschen sollte fliehn»), точно называет ту непостижимость, что несет с собой это детское чувство. Для некоторых, как сказано в «Minima moralia», уже «заявить о себе…» – «дерзость»[95], но «я», возможно, всегда является маской, которую надевает человек, чтобы быть узнаваемым – для других и для себя.
Ночные видения, что сопровождают творчество
