Адорно. – Сон о смерти Альбана Берга следует рассматривать как часть книги о нем, как нечто, чему в ней не нашлось места даже между строк: в лучшем случае его можно связать с последней фразой главы воспоминаний, где идеализация и идентификация сплетаются настолько тесно, что междуцарствие горя и меланхолии, через которое проходит сновидец, уже настигло его. Сны об экзаменах. – О них стоит упомянуть в конце, пока же скажу пару слов. Фрейд сделал утешительное наблюдение, что на самом деле боятся во сне именно успешно выдержанных экзаменов, так что, стало быть, сны о них демонстрируют обнадеживающую уверенность бессознательного в том, что и на этот раз всё получится. Возможно, так и есть; сам я едва ли верю своим снам, но это неважно. Однако я хотел бы вернуться ко сну Адорно, приснившемуся ему 4 сентября 1964 года в Зильс-Марии, о школьном сочинении, посвященном Гёте, чтобы вслушаться, что еще в нем зазвучит.
Задача, выбранная сновидцем, заключается в интерпретации стихотворения Гёте «Я покрасуюсь в платье белом…». В нем «Я» сновидца пытается найти некий «центральный» комплекс произведения Гёте и интерпретирует его следующим образом:
Гёте придал языку столько земного, что сила земного тяготения уменьшилась и высвободила содержание. С невыразимым трудом я пытался развить свой тезис. Даже простое написание каждого слова требовало неимоверных усилий и, казалось, длилось целую вечность. По ходу работы меня охватил страх, успею ли я вообще закончить за отведенное время и сможет ли хоть один учитель понять мое сочинение, иначе я получу плохую оценку. В жутком страхе я проснулся.
В то время как его друг Беньямин в своем эссе об «Избирательном сродстве» Гёте сравнивал истинное содержание произведения с пламенем погребального костра, поднимающимся над тлеющими углями и пеплом, сон Адорно обращается к самому жесту погребения: сваленная в кучу земля хранит свой собственный остаток, а содержание высвобождается и поднимается. По сути, это не что иное, как прочтение самого стихотворения, которое появляется в восьмой книге «Годов ученичества Вильгельма Мейстера» и звучит так:
Я покрасуюсь в платье белом,
Покамест сроки не пришли,
Покамест я к другим пределам
Под землю не ушла с земли.
Свою недолгую отсрочку
Я там спокойно пролежу
И сброшу эту оболочку,
Венок и пояс развяжу.
И, встав, глазами мир окину,
Где силам неба всё равно,
Ты женщина или мужчина,
Но тело всё просветлено.
Беспечно дни мои бежали,
Но оставлял следы их бег.
Теперь, состарясь от печали,
Хочу помолодеть навек[96].
Стихотворение, выбранное и заканчивающееся таким образом, само по себе настолько красноречиво, что едва ли нуждается в сновидческом событийном развертывании, которое, по сути, и сводится к одной лишь сценической ремарке и сопутствующему чувству. «Беспечно дни мои бежали, / Но оставлял следы их бег»[97]: воспоминания Адорно о едва омраченном детском счастье соседствуют с предчувствием грядущих горестей и первыми встречами с ними, а визиты в Германию из лондонской эмиграции носят сомнамбулический, повторяющийся характер, как будто смотришь прямо в глаза злу, но оно бессильно причинить тебе вред (хотя, судя по письмам, сообщающим об этих визитах, Адорно не питал никаких иллюзий относительно ситуации в Германии).
Мотив Миньоны – «Где силам неба всё равно, / Ты женщина или мужчина» – выступает в стихотворении как небесное обещание, а в прозе «Minima moralia» говорится о земле, где нет ничего, кроме «беспредельного отбрасывания себя, на которое женщины из-за своего архаичного страха так же мало способны, как и мужчины в своем петушином важничанье»[98]. И наконец, стихотворение представляет собой иносказание философии искусства Адорно, которая, в свою очередь, призывает в свидетели стихотворение, а возможно, и сон о нем: «Нет ни одного произведения искусства, которое не обещало бы, что содержащаяся в нем истина, просто являющаяся в нем как сущее, станет реальностью и покинет произведение искусства, как простую оболочку, как предсказывают ужасные стихи, прочитанные Миньоной»[99].
К этому, возможно, добавляется «центральный комплекс» автора этих сновидческих «протоколов», заключающийся в том, что он не может выразить всё это в отведенное ему на земле время с такой обстоятельностью, чтобы это было действительно понято. Поздний текст «Резиньяция»[100] призван заклясть этот страх, ибо ничто, когда-либо убедительно промысленное, не может быть утрачено – оно непременно будет помыслено где-то снова. Жажда бессмертия, которая тоже проникает в сны, перемещается в мир мысли. Смерть отодвигается на задний план текста – Миньона цитирует Апокалипсис (6:9 –11), это легко считывается. То, что в конечном счете в этом содержании, которое, как предсказывает Миньона, указывает за пределы произведения, нет ничего; что иносказательное пламя Беньямина, как уже знает Мефистофель в Аркадии, в конце исчезнет и не останется ничего, кроме понимания, что остается лишь то, что остается, в лучшем случае – мучительный земной осадок, – возможно, связано как со страхом пробуждения, так и с концовкой «Негативной диалектики», где Адорно объясняет свое мышление как солидарное с (традиционной) метафизикой «в момент [ее] крушения»[101]:
Держи покрепче, что тебе оставлено.
Не выронь платья. Демоны подземные
Уж за него со всех сторон хватаются,
Чтоб унести к себе. Держи, не вырони.
Хоть платье не богиня, та – потеряна,
Однако ткань в твоих руках – божественна.
Воспользуйся неоценимой милостью
И улети. Она над миром низменным
Перенесет тебя, пока удержишься[102].
Возможно, это и было обещанием, и сон об экзамене оказался оттого всё же утешительным. Другое дело, что продолжение цитаты обещает посмертную безутешность. А возможно, это просто устаревшая ассоциация.
Ян Филипп Реемтсма
Примечания
1
Adorno Th. Gesammelte Schriften. Bde. 1–20. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1969–1986. (Далее ссылка на это издание обозначается аббревиатурой GS с указанием тома. – Здесь и далее примеч. пер.) (прим. автора)
2
Гретель Адорно (урожд. Карплюс, 1902–1993) – жена Теодора Визенгрунда Адорно. (прим. автора)
3
Агата Кальвелли-Адорно (1868–1935) – известная пианистка, тетя Теодора Адорно по матери; он был к ней глубоко привязан. (прим. автора)
4
Фриделем Адорно называл своего друга и единомышленника Зигфрида Кракауэра (1889–1966) – социолога культуры, историка кино и эссеиста. (прим. автора)
5
Непереводимая
