Несколько изрядно поврежденных немецких самолетов начального этапа войны в Испании было доставлено в Москву. Удалось восстановить, испытать в полете и даже провести сравнительные учебные бои советских самолетов с истребителями He-51, Bf-109B (c мотором ЮМО-210) и бомбардировщиками Ю-52, Ю-86, He-111.
Отчеты НИИ ВВС подтверждали – советские самолеты по своим летным характеристикам превзошли немецкие:
– истребитель He-51(испытывался под обозначением И-25, летчик-испытатель Стефановский): «Самолет И-25, несмотря на незначительную скорость (315 км/час), может вести активный оборонительный бой с самолетами И-16М25, ДИ-6, ДИ-6Ш и достичь успеха при внезапном нападении на самолеты СБ, ДБ-3, Р-9, но инициативу боя самолет И-25 удержать за собой не может. В бою И-16 с самолетом И-25 все преимущества на стороне первого»;
– истребитель Bf-109B (летчик-испытатель Супрун): «Самолет „Мессершмидт-109” с мотором ЮМО-210 по своим летно-тактическим данным стоит ниже принятых на вооружении в ВВС РККА скоростных самолетов-истребителей»;
– бомбардировщик He-111 (летчик-испытатель Кабанов): «Самолет „Хейнкель-111” по скорости стоит ниже соответствующих самолетов отечественного производства; скороподъемность, дальность и потолок самолета „Хейнкель-111” значительно ниже уровня требований, предъявляемых к современным двухмоторным бомбардировщикам».
Но вскоре в небе Испании появился более совершенный истребитель «Мессершмидт-109С», а также скоростной бомбардировщик Ю-88, превосходивший советский СБ по скорости и бомбовой загрузке. Немцы, учтя опыт испанских боев и готовясь к грандиозному походу за мировым господством, с лихорадочной поспешностью улучшали свои машины. И новые самолеты, сразу же поставленные на серийное производство, показали превосходство над советскими И-16 и СБ…
Видимо, наши авиационные и военные руководители пребывают в непозволительно благодушном состоянии – делают вывод в Кремле. Сталин – в ярости!
Арестованы Туполев, совмещавший руководство КБ с должностью замнаркома, и большая группа работников ЦАГИ во главе с начальником Харламовым. Большинство из них незадолго до этого побывали во Франции и в США в составе технической комиссии. Руководили ею Туполев и Харламов. В США, в частности, была закуплена лицензия на постройку всемирно известного пассажирского самолета «Дуглас». Это и подлило масла в огонь. «Воевать не на чем – а они „дугласы” покупают!» – заявил Сталин.
В чем же их только не обвиняли! Но главное – в традициях тех лет – шпионаж в пользу немецкой разведки. В эту чушь, конечно, никто не верил, но тем не менее Туполев находился под арестом до лета 1941-го. На пятом этаже конструкторского бюро ему выделили кабинет и жилую комнату, окна которых были забраны решеткой, а у дверей постоянно дежурил часовой. Он по-прежнему оставался конструктором, но передвигался только под конвоем. Туполев все это время был в самом прямом смысле слова прикован кандалами к своему КБ.
К концу 1938 года массовые аресты и расстрелы, видимо, достигли своих целей. Сталин решил прекратить репрессии. Последним аккордом «чистки» стало уничтожение самих «чистильщиков». 8-го декабря 1938 года был смещен со своего поста и расстрелян нарком НКВД Ежов. Вслед за ним отправилось практически все поколение «ежовских чекистов». Главой НКВД стал Лаврентий Берия. Число арестов резко сократилось. Стране нужна была передышка.
Тридцать седьмой год в корне изменил жизнь волжского города и завода. Под несмолкающие овации вождю народ утрачивал навык естественного человеческого общения. Пословица «молчание – золото» в те годы обрела иной смысл: только молчание гарантировало жизнь. Как писал Бабель, сегодня человек свободно разговаривает только с собственной женой ночью и под одеялом. Все речи, выступления руководителей перед массами начинались и кончались обязательным восхвалением «отца всех времен и народов товарища Сталина».
Главному конструктору Климову приходилось все чаще выходить на трибуну, выступать перед заводчанами – Владимира Яковлевича приняли и полюбили в Рыбинске, народ с уважением прислушивался к сказанному самим Климовым.
В тот вечер, накануне праздника по случаю двадцатилетия Октябрьской революции, Владимир Яковлевич особенно тщательно готовился к своему выступлению. Назавтра намечено торжественное открытие Дворца культуры их завода – действительно великолепного здания, где наконец-то можно будет появляться, отдыхать после работы, не вызывая ничьих подозрений. И для детей, молодежи там предусмотрено много интересного. Меньше будут праздно болтаться по городу, займутся спортом или музыкой, театром – кружков и секций там будет достаточно. Конечно, это большой праздник для коллектива. Но в зале будут и семьи арестованных совсем недавно, надо найти нужные слова, чтобы не переборщить с «праздничным и светлым».
Жена с дочерью в соседней комнате вертелись перед зеркалом, примеряя новые платья, сшитые специально к завтрашнему дню. Много ли праздников у них было за последние два года – пусть порадуются. Может быть, теперь им будет хоть немного интереснее здесь, в Рыбинске. Во Дворец планируется приглашать популярных артистов, писателей, устраивать общезаводские вечера. Ближайший праздник – встречу Нового года – решено обязательно организовать в новом Дворце.
Ира, зайдя в комнату отца, чтобы продемонстрировать новый наряд, застала его склонившимся над передовицей газеты «Правда» с карандашом в руках:
– Семь, восемь, девять, десять…
– Папа, что ты подсчитываешь?
Не отрываясь от своего занятия, Владимир Яковлевич пояснил:
– Хочу понять, как сейчас принято выступать. Мне завтра придется выходить на трибуну, речь уже подготовил, да забыл про Сталина.
– А при чем здесь Сталин и газета?
– Мое выступление почти такое же по количеству текста, как и передовица. Вот и считаю – сколько раз здесь упомянули Сталина и в каких выражениях. Если я буду опираться только на свое желание, то ни за что не угадаю. А так – совершенно безошибочно пойму сложившуюся систему и традиции.
Во всем, что касалось Сталина, мелочей не было. Любая оплошность грозила серьезными последствиями.
Разговор с дочерью был прерван телефонным звонком. Владимир Яковлевич тут же пошел к аппарату, одновременно шаря рукой по заднему карману брюк и быстро вынимая толстую записную книжку. Пока звонивший представлялся, что-то говорил, Климов, одной рукой придерживая трубку, другой, облокотившись о колено, быстро-быстро перебирал страницы. Найдя нужную страницу, уверенно продолжал: «Да, да, я вас, конечно, помню, Иван Алексеевич, добрый вечер, слушаю…»
