а потом снова жрёт, – всё вспоминал, как Бунин накатал Чехову огромное письмо про снедающую его тоску, на что Чехов ответил ему краткой телеграммой: «Вы б, голубчик, водочки поменьше пили».
Вот и я о том же. Не жрите вы эти таблетки, люди добрые. Страдайте насухую.
Не скажу, что легче пойдёт. Зато вы точно будете знать: это вы сами страдаете, а не всё сожранное вами составляет внутри вас свои причудливые реакции, принуждая вас бросить к чёрту воз этой чёртовой жизни.
…И чуть не забыл.
Бог у Садулаева – всё равно есть. Его главному герою не «кажется».
Есть.
Средоточие
Лёгкая выправка. Неприподъёмная боль
Мария Ватутина: «Генеральская фамилия»[56]
Много цитировать, когда пишешь о стихах, – подворовывать у читателя. Получается спойлер книжки – где, между тем, всё должно быть впервые, как в настоящей любви.
А вот сравнить – можно, причём желательно поверхностно, потому что как там на глубине – ведомо одному автору.
А то и ему неведомо.
Сравнения, скорей, нужны читателю – для того, чтоб он смирил волнение и понял, что здесь все свои.
Здесь – все свои, читатель. Здесь – родня.
Так что давайте сравним.
Мы имеем дело с поэтом, который, должно быть, в годы былые умел – всё, и теперь может позволить себе работать в классической традиции.
Бесстрашие, с которым Мария Ватутина берётся за самые непереносимые темы, – роднит её и с Юлией Друниной, и с Ольгой Берггольц.
Это первые фамилии, которые приходят на ум: они будто просятся, чтоб их назвали – хотя бы из великого почтения к предшественницам, по сути, открывшим фронтовую женскую поэзию в том виде, как мы её понимаем сегодня.
Женщины много писали и о Первой мировой – но мы тех имён, во-первых, не помним, а во-вторых, та поэтика в основном, увы, исчезла. Потому что в основе той поэтики лежало как бы женское рукоделье. Они как бы вышивали, ожидая ушедших мужчин. А Друнина и Берггольц, насмотревшиеся в самом прямом смысле смертей (одна – на фронте, другая – в блокадном Ленинграде) и пережившие такое, о чём и сказать страшно, – резали по живому. И слова находили для этого простые и живые, как боль и как кровь.
А как же, спросят иные, Цветаева – с её стихами о Гражданской войне?
Как же Ахматова – с её античной чёткости строчками о нашей Отечественной?
А это несколько другая история. Взгляд их – взгляд с небесной почти высоты. В то время как Друнина и Берггольц – живописали, разглядывая описываемое ими в упор. И этот кровавый таз – с бинтами, осколками, человечиной – несли читателю.
Умение Марии Ватутиной состоит в том, что она может и так, и так.
Её госпитальный цикл – по сути своей фронтовая (или, если строже смотреть, прифронтовая) лирика. Реальность там выхвачена настолько чётко, что я всех описанных ею покалеченных бойцов не просто узнал типологически – я теперь с каждым из них конкретно знаком. Кажется, встречу – и опознаю, и, не сдержавшись, окликну. Он спросит, вглядываясь: «Ты… у нас служил? Не припомню, браток…» – отвечу: «Да нет, я в стихах Ватутиной о тебе прочитал. Это ж ты?..».
Вместе с тем, её философская лирика – религиозная, притчевая, все эти заупокойные поминанья по отчалившей Украине, – она совсем иная. Тут горних сфер голоса.
То есть Ватутина может смотреть в упор, а может – с иных, не вполне доступных глазу расстояний.
Это и есть главное умение в русской поэзии: когда поэт умеет и окопную частушку, и молитву.
Впрочем, что мы всё о женщинах? Речь, в конце концов, о поэзии вообще.
Читая Ватутину, я куда острее слышу – в лихих интонациях военных, почти фотографических, зарисовок – симоновскую, твардовскую манеру, а в стихах осмысляющих – блоковскую убеждённую силу.
Ватутина любит и умеет рассказывать – нынче совсем редкое в поэзии качество, когда каждый второй норовит философствовать на мелком месте.
Поневоле обрадуешься, если поэт, избегая лишнего украшательства, владея некрасовской изумительной скороговоркой, поведёт тебя за собой, повествуя.
Ватутина возвращает поэзии повествовательную ипостась; она – рассказчик в самом прямом смысле.
При всех этих отсылках и аллюзиях, которые можно и далее множить, главное состоит в том, что сущностно Ватутина говорит на собственном поэтическом языке. По сумме прожитого в поэзии – она очень взрослый поэт. Ватутина на всех основаниях – часть традиции, и, родственная слишком многому, в конечном итоге не похожа ни на кого.
Очень важное в ней то, что она – пронзительный поэт. Ватутина, и близко не подходя к пафосу и, тем более, к психологической манипуляции, способна вызвать сильнейшую сердечную эмоцию.
Но при всём этом – она лёгкий поэт. Язык подвластен ей. Она не тянет строку, как сеть, собирая по пути ненужные ракушки и лишние слова, – но всё делает ловко, хватко, по-русски, по-солдатски.
По-матерински.
И строчка ладится к строке.
И читать эти стихи – не труд, а, несмотря на ту самую эмоциональную сердечную схватку, вопреки всему, – радость.
Читать, говорю, не труд. Писать – труд.
Да перенесёт душа её тот груз, что она взяла и несёт – за себя и за всех тех, кто испугался и замолчал тогда, когда слово, наконец, вернуло вес. Её слово – уж точно.
Как никто иной, Ватутина имеет полное право носить свою генеральскую фамилию. Ибо она – не сдалась и не отступилась. Она явила себя человеком долга.
…наконец, она, в отличие от многих мужчин и тем более женщин, знает, что курок взводят, а не жмут на него.
Тут я, впрочем, уже начал цитировать. А обещал, что не буду.
Вот и не буду. А то не остановишься потом.
Одна бесконечная ночь на рукоделье
Наталия Тебелева: «Точка невозврата»[57]
…а задумаешься – и понимаешь: как же сложно написать замечательное стихотворение о войне.
Чтоб по-настоящему тронуло за душу, но сентиментальным при этом оно не было. И не давило на слёзные железы, подглядывая: заплакал читатель, или ещё добавить луковой горечи и соли?
Чтоб было сделано безупречно, но чтоб та безупречность не красовалась пред тобой каждой изящной рифмой, осмысленным, актёрским, сбоем дыхания и ритма.
Чтоб за теми строчками слышалась вся предшествующая великая поэтическая военная традиция. Но чтоб, вслух произнесённые, эти стихи не выглядели на фоне Державина, Пушкина и Ахматовой, как ребёнок на табуретке, читающий Деду Морозу.
И вместе с тем чтоб верность
