десяток лет, приходилось перестраивать. Торговцы недвижимостью строили дома для простого люда. Так по холмам расползались трущобы с их разветвлённой сетью улиц и переулков. Чуть только более или менее сносными стали условия жизни, появилась традиция вырезать в бетоне узоры, представляющие собой переосмысленные мотивы традиционного орнамента. Тут закончилась работа старшего поколения – и пришли новые строители, потратившие свои жизни на то, чтобы насадить бетонные леса домов, похожих на коробки. Так многих людей затащили или, лучше сказать, вытеснили в пространство искажённых желаний. Исполнив одну мечту, мы уничтожаем множество иных».
«Здания, построенные в период модернизации, были проверены на безопасность, и оказалось, что около 80 % построек были в неудовлетворительном состоянии, а остальные 20 % всё равно нуждались в ремонте. Но упрощённые схемы и взяточничество, которые сопровождали строительство на всех этапах от проектирования до завершения работ, никуда не делись. Напротив, наш рынок разросся ещё больше».
«Ким Мину работал на участках под снос. Все – начальство, менеджеры и рабочие – отлично знали, как работает подобный бизнес. У застройщика была сплетена паутина из связей: с консалтинговой фирмой, с комитетом городского планирования, с мэрией, с администрацией. В доле были и члены комиссии по продвижению, и парламентарии, так что развитие проекта шло как по маслу. Куда уезжать местным жителям? Людям, которых уже не в первый раз вот так, с наскоку, лишали жилья, было некуда податься. Все – и дети, и женщины, и старики – выходили на улицу с плакатами, пытаясь протестовать, но им навстречу ехали экскаваторы, которые за считаные минуты разрушали всё, освобождая место надвигающейся армии инопланетных захватчиков с инструментами в руках».
Политический климат в Южной Корее?
«Нужно просто прислушиваться к тому, что говорят власти предержащие, но не повторять всё слово в слово, а говорить нечто похожее и так, косвенно, показать, что ты придерживаешься тех же взглядов, что и правительство. Времена меняются, и порой такая позиция кормит, а порой приводит к поражению. На даже в случае поражения, ведь намерения твои честны и приличны, общественному благополучию ты не угрожаешь. Это так пошло и по-мещански, но именно это „приличные люди“ считают здравым смыслом».
В сущности, это похоже на современную Россию, не так ли?
«В тот год разворачивались события в Кванджу… Из-за чрезвычайного положения на улицах повсюду стояли танки, а у зданий телекомпаний, государственных учреждений и университетов дежурил вооружённый спецназ в полном обмундировании. По городу ползли слухи о множестве раненых и убитых в Кванджу».
Читаешь и думаешь: да какое ещё Кванджу – это ж 1993 год, это ж про Белый дом.
В Перестройку нас, образно говоря, насильно переселяли из Северной Кореи в Южную, обещая, что из ГУЛАГа мы попадём в демократический рай, где правит саморегулирующийся рынок.
С тех пор я не раз уже заметил, что мы, к несчастью, слишком мало читали и читаем современную западную литературу. Хоть французов, хоть итальянцев, хоть турок, хоть англичан, хоть вот южных корейцев. В отличие от политических публицистов, хорошие писатели не слишком скрывают, как на самом деле обстоит там жизнь.
Сейчас нас в этом тексте мало что удивит. Мы попривыкли, в сущности, к идентичной реальности. Но обещали-то там нам – совсем другое!
…Что до собственно художественных достоинств – написано внятно, выпукло, зримо, без прикрас, сдержанно.
Не пожалел, что прочитал.
Джентельманы делают жанр
Роберт Харрис: «Закон забвения»[66]
Харрис – англичанин, долгое время работал политическим редактором крупнейших английских газет, первый роман издал в 36 лет – естественно, политический: альтернативная история о том, как Германия победила во Второй мировой.
С тех пор написал полтора десятка романов, половина из которых экранизирована.
Свободно перемещается в своих книгах из Древнего Рима в Средневековье, оттуда в середину XX века – и обратно; что до четырнадцатого, вышедшего в 2022 году романа Харриса «Закон забвения», – основное действие его происходит во второй половине XVII века, с 1660-го по 1674-й, в Англии и США.
Впрочем, события периодически откручиваются назад – потому что исходной точкой текста является казнь короля Англии Карла I, состоявшаяся 30 января 1649 года в Лондоне.
Среди персонажей романа – инициатор казни Оливер Кромвель.
Главные герои – Эдвард Уолли и Уильям Гофф – убийцы короля; если точнее – два англичанина, в числе иных поставившие подписи на приговоре.
После смерти Кромвеля в 1658 году (скоропостижно скончался, заболев одновременно малярией и брюшным тифом) в стране начались беспорядки, на трон призвали Карла II, сына казнённого короля. Тело Кромвеля было эксгумировано вместе с телами его матери, а также соратников Джона Брэдшо и Генри Айртона, по обвинению в цареубийстве – для посмертной казни; тех же, кто также был причастен к убийству, но оставался жив, – начинают выискивать и казнить.
Эдвард Уолли и Уильям Гофф успевают бежать в США – на тот момент находящиеся под протекторатом Англии. Некто Ричард Нейлер – член Тайного Совета (орган советников британского короля) – ставит себе целью найти их.
Перед нами классический, в самом широком смысле, роман-погоня.
Уолли и Гофф – родственники: Гофф женат на дочери Уолли. Жена верно, год за годом, ждёт своего мужа и своего отца в Лондоне. Те, в свою очередь, надеются на чудо, или, верней, на год 1666-й, в который должен был случиться конец света, – иных надежд у них, в сущности, нет.
В 1666 году случился великий лондонский пожар – он начался 2 сентября и бушевал до 6 сентября, уничтожив три четверти города, погубив или оставив без крова десятки тысяч человек.
Конца света, однако, не случилось, а близкие беглецов чудом выжили.
В США беглецы перемещаются из одной протестантской семьи в другую, месяцами прячутся на чердаках или в подвалах: местные жители им, скорей, симпатизируют, но нарушать английские законы они не вправе.
Нейлер периодически нападает на их след, несколько раз его поиски едва не увенчиваются успехом, но добыча уходит, что называется, из рук.
Что хочу сказать про роман: это здорово сделано. По всем законам жанра.
Будь перед нами русский роман на ту же тему – обязательно поплыла б архитектура, что-нибудь в сюжете осыпалось; непременно являлся бы, ломая картонные декорации, автор, нагоняя того или иного пафоса (в зависимости от убеждений), начались бы мудрствования на мелком месте, и, главное, текст всё время терял бы ритм. Это вообще болезнь многих наших исторических романов; они (если это не Пикуль) – не ритмичны, они – многословны. Они – то несутся через пятое на десятое, теряя месяцы и даже годы в
