окраинам»[77]
Молодым писателем стать, в сущности, легко.
Так уж повелось: мало кого интересует, как там живут старики. Кряхтят себе как-то – и пусть. Да и не сказать, чтоб литературные наши патриархи охотно делились опытом старения.
А если и пишут (например, Валерий Попов, питерский писатель, когда-то очень яркий) – предназначено это весьма специфическим читателям.
И понятно, почему.
Одно дело: дерзкий, например, юноша, который фиксирует все этапы взросления. Тем более: девушка, которая откровенно, на грани, а то и за гранью, фиксирует свои этапы взросления. Первая влюблённость (как у рассматриваемого автора), первая близость (и про это здесь есть) – всё перечисленное, если не с литературной, то, скажем, с психологической точки зрения вызывает неизбежный интерес.
И это уж точно любопытней, чем если тебе на собственном примере начнут расписывать этапы человеческого обветшанья. Если твоя фамилия Лимонов – ещё могут почитать про твою старость, но и то не факт. Молодой Лимонов всё равно куда больше интереса вызывал.
Но у молодости, как известно, есть один минус – она стремительно проходит.
Причём у женщин (и это не сексизм) она проходит зачастую быстрей, чем у мужчин.
Лимоновскому, напомню, оглушительно юному Эдичке – тридцать лет. И он ещё тридцать лет после этого парадоксальным образом оставался примерно в том же возрастном статусе, продолжая сочинять свой казавшийся почти бесконечным «роман взросления».
У женщин такой форы, как правило, нет.
Зато есть своя.
При всём том, что литература, казалось бы, давно сорвала все мыслимые покровы – становление женского характера, описанное не мужчиной, а самой женщиной, по-прежнему остаётся более чем актуальным предметом художественных исследований.
Сопикова – про это.
Перед нами, кроме шуток, хорошая проза.
Автор пристально смотрит, подмечает, обобщает.
К тому же, всё рассказанное ей небезынтересно, потому что это ещё и, что называется, «про нашу молодёжь».
Главная героиня книги (основной её части) именуется – S.
Если верить Сопиковой, молодёжь у нас пребывает в полудепрессивном состоянии. Им страшно жить.
Страх «…сидел в каждой клетке S, поселился от жизни в этом доме, квартале, районе, где в любой момент с тобой может случиться что угодно, как ни оденься, как ни берегись…».
Страх этот имеет характер, простите, экзистенциальный, и уровнем преступности (об этом в книге ни слова) точно не объясняется.
А если с настроением молодых людей случаются позитивные изменения, они смотрят на новое своё состояние с опаской.
«В конце февраля, сразу после дня рождения, на S напало какое-то странное, небывалое предощущение счастья. Она боялась этого чувства, она боялась радоваться заранее, потому что даже в пятнадцать лет догадывалась, что жизнь обожает обманывать».
Мне вот (извините, что о себе) несколько больше, чем 15, – но я точно помню, что и в 15, и в 25, и в 35, и в 45 догадывался о том, что жизнь бесконечно щедра и податлива, – и, знаете, в целом не ошибся. Но у молодых, гляжу, всё иначе.
Молодым – тяжело. Мир вокруг них вещественен и груб.
«Бабушка раскатисто захрапела, откинувшись на спину и настежь открыв чёрный запавший рот. Я жмурюсь и отворачиваюсь к стенке».
Дед у героини тоже есть: «Он осторожно переступает ногами по коридору, высоко поднимает колени – учится заново ходить после инсульта, берёт пахнущую коллективными слюнями белую трубку».
Парни этой героини? Куда ж без них. «…ей было стыдно даже перед воспоминанием о нём за всё, за всё, что она тут делает, за мокрый язык и жирные губы, и толстую, прожаренную солнцем кожу Димы, и запах дешёвого пива и почему-то варёной куры, вечной идущий у него изо рта».
Прохожие на улицах и пассажиры в общественном транспорте? «…ей пришлось втискиваться в автобус до метро – наполовину забитый студентиками, наполовину – старухами со злыми морщинами рта. Последнее свободное место заняла толстая тётка, жаркая, как блинчик в печи, – она сочилась здоровьем, жиром, благополучием».
Магазины и обслуживающий персонал? «…приходится отстоять гигантскую очередь и выдержать осуждающий, тупой, рыбий, безмозглый взгляд очередной продавщицы. Ресницы у них всех нарощены в три ряда, они ими хлопают, как коровы. Заторможенные и тупые, тупые и заторможенные».
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу вас всех, – уже вслух шепчет она».
Постойте, я где-то это уже читал.
А! У всё того же Лимонова. В финале романа «Это я, Эдичка», где он шлёт на известные буквы весь этот мир.
Разница, впрочем, между рассматриваемыми книгами есть, и она очевидна.
Лимонов написал об огромной, разрывающей его сердце любви.
Ненависть лирического героя Лимонова к миру (надо заметить, мир тот – американский, что для русского читателя обстоятельство смягчающее) на самом деле преисполнена невероятной энергии.
А разрушительна эта энергия или созидательна – не так уж важно. В конце концов, разрушать тоже надо уметь: разрушение требует сил, упрямства, мужества.
Испуганные, загнанные в угол, слабые люди – ничего не разрушают. Да, я про героев Сопиковой.
Но если вы думаете, что я пришёл тут Сопиковой нотации читать, – вы ошибаетесь. Никаких нотаций.
Приступ ненависти, о котором шла речь выше, она испытывает по той простой причине, что на улице её настиг жесточайший приступ боли. Но в её плачевное состояние никто не хочет верить. Молодая ж, тонкая, звонкая – чего у тебя вообще может болеть, S?
Так что возвращаемся к самому началу.
Отношения с родными у восьмилетней героини первого рассказа – за гранью. Но они потому такие, что героиня видит, как живут её родители.
«…знаю, что мать изменяет отцу. Я знаю и вижу её ухажёров (слишком сильное слово для сальных, заплывших, неопрятных мужчин, с которыми она крутится там, „на танцах“).
Изменяя отцу, она будто бы изменяет и мне.
Я чувствую щиплящую, противную горечь, липкую тошноту всякий раз, когда она собирается „на танцы“ – запихивает белую, веснушчатую грудь в растянутый лифчик на косточках, натягивает капроновые колготки, растягивая с носка, крутится в плиссированной кожаной юбке, подчёсывает волосы и – главное – бесконечно дует тонкие губы, раскрашенные жирной дешёвой помадой».
«Я должна ещё сказать про тётю Лиду.
Если бы пятница была человеком, она стала бы тётей Лидой – тётей Гнидой, как я тихо, сдавленным шёпотом называю её. Я ненавижу тётю Гниду так, как я ненавижу пятницу, даже сильнее. У неё некрасивое белёсое лицо с длинным носом и маленькими поросячьими глазками, на голове – „гуля“ из жидких волос, на необъятном вислом заду – протёртые лосины. Она никогда не красится и пахнет смесью детского мыла и кошачьей ссанины. Зато носит трусы со шнурком между ягодиц. Слово „сексапильный“ – от
