блестящими глазами, очень кудрявый и очень веселый, энергичный товарищ — секретарь парткома и парторг ЦК Шалва Окуджава», — вспоминал А. О. Авдеенко (см.:
Авдеенко А. Наказание без преступления. М., 1991. С. 99).
615
Огонек. 1991. № 19. С. 4.
616
Этот мотив «взывания» к покойному отцу-коммунисту есть и в одной из сцен знаменитого тогдашнего фильма М. М. Хуциева «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»), где, кстати, в хроникальном фрагменте Окуджава исполняет «Сентиментальный марш».
617
Одновременно это прощание является и предвестием будущей встречи: для поэтической системы Окуджавы очень характерно, что подобный же мотив загробной встречи будет воспроизведен им едва ли не через тридцать лет: «Скоро увижу я маму мою» («К старости косточки стали болеть…»).
618
По-видимому, ко второй половине 1960-х годов относится эпизод, рассказанный В. Ф. Огневым в контексте характеристики тогдашнего оргсекретаря Союза писателей В. Н. Ильина: «Помню, как он достал для Окуджавы фотографию его отца из секретного архива, как искренне был обижен, что Булат якобы забыл фото на столике в ресторане» (Огнев В. Амнистия таланту: Блики памяти // Знамя. 2000. № 8. С. 154).
619
Но в позднейших воспоминаниях Окуджава отведет и матери важную роль в своем духовном воспитании: «…почему моя мама, дочь машиниста, получившая весьма приблизительное образование, не имеющая никакого музыкального слух, с фантастическим упорством приучала меня к серьезной музыке, к опере? Почему, почти ежевечерне, уставшая после трудового дня, она уводила меня, семилетнего мальчика, жаждущего военных подвигов, в оперный театр?» (Панорама искусств: 8. М., 1985. С. 596–597); «…мама стала приобщать меня к опере с пяти лет… Почти каждый вечер мы шли в Большой театр» (Сельская молодежь. 1985. № 2. С. 39). Так Окуджава мотивировал происхождение своей музыкальности и многочисленных стихотворений о музыке и музыкантах — начиная со стихотворения «Ночь после войны» (1955) и вплоть до «Отъезда» (1994); причем в более чем полусотни таких стихотворений из всего поэтического репертуара Окуджавы легко заметить расширение состава его «оркестра»: к многочисленным трубам и барабанам 1950-х годов постепенно прибавляются шарманка, флейта, скрипка и кларнет, валторна (см. об этом: Баженова А. «Ничего взамен любви…»: Штрихи к портрету Булата Окуджавы // Октябрь. 1984. № 9. С. 200).
620
Аргументы и факты. 1993. № 13. С. 7.
621
Эта нескладица встречи с матерью после ее первого освобождения по-своему трансформировалась в рассказе Окуджавы «Девушка моей мечты».
622
Из этих двух матерей вторая — Родина. Через тридцать лет после цитируемого стихотворения Окуджава это еще раз подтвердит: «…я люблю отчизну бедную, как маму бедную мою» («Пишу роман. Тетрадка в клеточку…»).
623
За одним исключением («к черту сказки о богах»: «Не бродяги, не пропойцы…») можно бы сказать, что высокому проценту «культовых» «фразеологических единиц» (Распутина С. Фразеологическое своеобразие бардовского искусства 1960–1980-х годов: (Б. Окуджава) // Русское слово в художественном тексте и на уроке: Сб. научных студенческих работ. Магнитогорск, 1992. С. 35) в поэзии Окуджавы положила начало именно «Песенка о комсомольской богине». Это обстоятельство и то, что густота такой лексики особенно заметна в стихотворениях 1950-х – начала 1960-х годов, в сопоставлении с позднейшим:
Мама меня от беды берегла
Бога просила о том, атеистка.
(«К старости косточки стали болеть…»)
позволяет предположить, что именно влиянием матери, с которой Окуджава воссоединился в 1957 году, инициировано это свойство его поэзии. Христианским мотивам в поэзии Окуджавы посвящена большая литература, из которой отметим: Жолковский А. К. Искусство приобретения // Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994. С. 46 и др.; Бойко С. С. Поэзия Булата Окуджавы как целостная художественная система. М., 1998. С. 13; Ходанов М. «Спасите наши души!..»: О христианском осмыслении поэзии В. Высоцкого, И. Талькова, Б. Окуджавы и А. Галича. М., 2000. Частный случай названных лексических единиц в поэзии Окуджавы — выражение «братья и сестры», которое встречаем на протяжении 1960–1990-х годов в шести текстах. Это традиционное обращение друг к другу христиан, скорее всего, несет на себе след воспоминания Окуджавы о радиообращении И. В. Сталина 3 июля 1941 года, начинавшееся: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!» (И. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза. 5-е изд. М., 1948. С. 9). Ср. также с заглавием романа Ф. А. Абрамова «Братья и сестры» (1958).
624
Кажется, что Окуджава потом не слишком уверенно отличал по годам места своего детства: в «Упраздненном театре» пребывание в Москве относится к 1924–1930 годам, потом появляется Тифлис, в 1932 году — Москва, в 1934 — Нижний Тагил («позади 3-й класс»), из которого мама увезла сына в Москву после ареста отца в 1937 году; вместе с тем, по другим воспоминаниям поэта, он остался на второй год в пятом классе, и дядя (муж тети Сильвии, живший в Тифлисе) устроил его на работу в мастерскую по ремонту пишущих машинок (ЛГ-Досье. 1993. № 6); тот же дядя, по другим воспоминаниям Окуджавы, посоветовал ему, двенадцатилетнему мальчику, отнести свои первые стихотворения в Союз писателей (Труд. 1993. 11 марта); а по рассказу одноклассника Окуджавы, отец которого работал на Тагилстрое, матери привозили их на лето из Москвы в Нижний Тагил (Окунев И. Виноградная косточка в горле КГБ // Вечерняя Москва. 1998. 5 ноября).
625
С середины 1980-х годов, наряду с другими демонстративно резкими самооценками, Окуджава выскажется в подобном роде и об атмосфере своего детского двора: «…в 1937 году мы с бабушкой остались вдвоем, и моими кумирами надолго стали чубатые мальчики в тельняшечках, с фиксами, в сапогах гармошечкой» (Сельская молодежь. 1985. № 2. С. 39); рассказывая, как его дворовые друзья участвовали в концерте «Джаз веселых поварят», Окуджава заметит: «И вот, представьте, с одной стороны, двор, с его грязью, пьянством и драками, и с другой стороны — маленькие советские повара, в белых колпачках и красных галстуках, поют: „Эх, хорошо в стране советской жить!“ А после концерта — домой, где пьют и матерятся… И вот я сижу в зале и вижу, что вот эти, с которыми я живу в одном дворе, и сам я с ними курю и хулиганю, и знаю, что у них творится дома, — на сцене, в красных галстуках… Мне был тогда очень неприятен такой контраст. Но я
