том свете, в бане или нежилом доме. Признаком этого существа, как и вум
урта, принимающего человеческий облик, становится мокрая левая пола верхней одежды. Но если вож
о меняют облик, то могут показаться перед человеком то призраком, то углом избы, то столбом…
«…подставляют ножки идущим без лучины, заставляют их падать и ушибаться… To приведут они мужика вместо своей избы в избу соседа, — то бабу заставят вечером загнать на свой двор чью-либо чужую скотину: и в этом состоит вся их деятельность, как видно — более насмешливая, нежели злая» [Первухин, 1888–1: 100].
Подвеска-уточка. Кузьминский могильник. IX–XIII вв.
Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой
Но это те вожо, которых человек встречает в сумерки или потемках на деревенской улице. Вожо-банники крадут детей, и здесь важно вовремя заметить подмену. Для них вообще характерно стремление подменить человека. В одной из сказок парню, ушедшему искать невесту, вожо пытаются подсунуть свою девку, шантажируя его тем, что он спотыкался об угол их (то есть пустой) избы и тревожил их девку. Парня спасает священник. И вот уже «парень послушал попа, схватил девку вожо и сбросил ее с моста в реку, где она действительно сейчас же стала чурбаном» [Первухин, 1889–4: 58].
Потусторонний характер вожо подчеркивается цветом. Вожо — духи сумерек, серого времени, времени без определенного цвета. Вероятно, это маркирует идею неопределенности, перехода, рождает недоверчивое отношение к этому «бесцветью». У удмуртов считается, что пегая, то есть пятнистая или пятнисто-серая, лошадь — не лошадь, ведь именно эта лошадь проваливается в реку на середине моста, когда батыр Идна бежит на ней от своих преследователей.
Вожо — шумные духи: в пустых домах или лесных избушках они пляшут и веселятся, иногда на этих потусторонних пирах они пьют кровь, которую приносят в ведрах. Эта пляска, или свадьба, вожо (вожо сюан, вожолэн сюан) как вариант потусторонней свадьбы — способ их существования, так же как хохот и вихрь, характеризующий оборотный мир. Вожо могут утащить с собой человека, и тогда он превращается в вожо, но для этого надо скинуть с него нательный крест. Возвращение креста означает возвращение человеческой сущности, но при этом человек еще долго болеет.
В единичных случаях духи-вожо могут быть полезны человеку, однако в сказке чаще всего они помогают сироте или падчерице, которую мачеха отсылает в лес или в пустую избу. Именно этой девушке достается в подарок с того света сундук с серебряными монетами, нагрудное украшение, обшитое монетами, или целая нитка золотых червонцев — приданое к свадьбе. Очевидно, этот дар можно рассматривать как иллюстрацию представлений о том, что контакт с тем светом часто приносит удачу, богатство и счастье. Обращение к конкретным сюжетным ситуациям не только с вожо, но и с нюлэсмуртом или вумуртом, дает возможность разглядеть в них морально-этический и даже социальный компонент. Дар с того света — это помощь предков сироте, у которой в живых нет ни одного родственника. Дар с того света — материализация народной мечты о справедливости, олицетворение идеи о том, что настоящее счастье достается тем, кто достоин.
Можно предположить, что вожо, имея, скорее всего, архаичное происхождение, испытали на себе влияние и сочетают признаки более поздних персонажей: мертвецов, убиров (упырей, вампиров), чертей и прочей нечистой силы — тех, кто привиделся, показался.
«Нагая женщина в длинных волосах, красивая собою»: духи-женщины
Как и в случае с богами-покровителями, мир духов поделен по гендерному признаку на две группы. Во-первых, у духов-мужчин есть жены и дочери, а значит, и матери, и тетки, и сестры, и снохи. Во-вторых, мифологическое пространство удмуртов населено автономными женскими персонажами-духами. К таким духам-женщинам в удмуртской мифологии относятся кукри-баба, обыда, египеча, жена тэлькузё (жена хозяина леса), калмык-кышно (баба-калмычка), мунчомурт-кышно / мунчокышно / мунчокукник (женщина-мунчомурт, женщина — банный дух), вумурт-кышно / вукышно (женщина-вумурт, женщина — водяной человек). Их зона обитания связана с границей человеческого мира или с лесом, что относит их, предположительно, к срединному миру (тапал дунне), но одновременно указывает на нижний мир мертвых (сопал дунне). Они могут быть «привязаны» и к другим пограничным ареалам — воде / реке или бане. Они как будто живут ближе всех к человеку, чаще всего показываются людям, и их можно увидеть. Трансформация этих образов, генетически восходящих к реликтовым женским персонажам, которые «могли не иметь отрицательных черт» [Иванов, Топоров, 1965: 176], привела к тому, что на момент записи фольклорных текстов и в настоящее время их имена по большей части увязываются со страхом и злом.
Духи-кышно имеют в целом человеческий облик, но они зубастые и длинноволосые. Однако последний признак в сочетании с понятиями о красоте по-разному применяется к разным существам. Если длинноволосая мунчомурт-кышно «страшная собою», то вумурт-кышно явится одному «незнакомой страшного вида женщиной», другому — длинноволосой красавицей. Красота в данном случае расценивается как сексуальность, притягательность, тем более когда этот признак дополняется наготой. Признаки сексуальной притягательности более относимы к вумурт-кышно, которая «стала тянуть лошадь нашу в воду, взяв ее за узду» [Верещагин, 2001: 39].
Многозначность глагола «притягивать» только подчеркивает эротический подтекст действия вумурт-кышно.
В описаниях женщин-духов часто встречается указание на грудь, которой те кормят ребенка. Например, на берегу реки можно встретить вумурт-кышно, «кормящую своею грудью дитя. <…> Лишь потом она… бросилась в воду и исчезла» [Верещагин, 2001: 40].
«Около деревни Болотной Кузнецовской волости (Уржумского уезда Вятской губернии. — М. С.) есть болото и большой лес. Всякий проезжающий мимо этого болота слышит оттуда ночью голос женщины, укачивающей ребенка» [Верещагин, 2000: 133].
Среди жителей современной удмуртской деревни можно встретить такие воспоминания:
«Не знаю, может, и кормят вумурты детей своих. Если у вумурта жена есть, так и дети тоже. Бабка моя говорила, чтобы мать — беременная — не ходила к реке: “Вумурт схватит, будешь его детей кормить”» [Полевые материалы автора, Глазовский район Удмуртской Республики. 1999].
Однако этот признак обладает несколькими особенностями. Это может быть грудь кормящей женщины-красавицы. Как правило, это вумурт-кышно, и речь идет об эротичности, привлекательности молодой женщины. Уно Хольмберг писал: «Она прекрасна, и ее нагое тело сверкает белизной. Иногда в сумерках жена или дочь вумурта выходит на берег, чтобы расчесать свои длинные черные волосы. В некоторых местах говорят, что ее грудь размером с ковш» [Holmberg, 1927: 195; пер. авт.].
Мы можем столкнуться и со странным — на первый взгляд — сочетанием: младенца кормит безобразная, некрасивая, вышедшая из детородного возраста женщина: «На печи сидит старуха, Кукри-баба, отвратительного
