белым воздухом, созданная Инмаром. На эту видимость-прозрачность указывает в своих записках Н. П. Рычков, когда пишет о богах, создавших мир для человека. Эту же мысль о мире-свете передает Н. Г. Первухин, пытаясь найти наиболее адекватный признак для определения сущности Инмара:
«Первенствующий вотский бог есть так называемый Илмер, коего жилище кладут они на небесах… все, видимое их глазами, есть его творения. <…> Сей Илмер есть могущественнейший из всех богов» [Рычков, 1770: 157].
«Инмар может значить владыка света, ясности, чистоты, хотя нельзя не заметить при этом, что слово *ин должно выражать скорее нечто безличное, отвлеченное, нежели личное существо» [Первухин, 1888–1: 2].
Мир-свет, солнечный свет неподвластен человеку, поскольку он — творение бога. «Что нельзя запереть в сундук? — спрашивает загадка. — Солнечный свет» [Гаврилов, 1880: 121].
Рядом с миром света, где поселились люди, существует мир сопал дунне — «тот свет», мир «по ту сторону». Он может быть темным, иногда прямо указан и его цвет-свет — сьöд — «черный». В одной из свадебных песен девушка грустит по любимому, ушедшему далеко вглубь, «в середину» черного леса (сьöд нюлэс), куда даже черному ворону не добраться:
Иду-спускаюсь по лугу реки Валы.
Голубые, голубые цветы, ой, да ищу.
Красивые, голубые цветы, ой, да ищу.
Красивые, голубые цветы, ой, да не нашла.
Своего любимого друга, ой, да не увидела.
Своего любимого друга, ой, да не увидела.
Далеко-далеко любимый друг.
Даже черному ворону не добраться, в середине (глубине) черного леса.
Даже черному ворону не добраться, в середине (глубине) черного леса.
В лесу лог большой, воды совсем нет (там).
Черная юбка с платком на мне, только кофта белая.
Черная юбка с платком на мне, только кофта белая.
[Ходырева, 1996: 80]
Однако в культуре цвет не только и не столько обладает естественным значением, сколько получает символическую трактовку, является метафорой. Использование «черного» цветового кода (черный лес / сьöд нюлэс — черный ворон / сьöд кырныж — черная юбка / сьöд юбка) сигнализирует о смерти. Во-первых, потому, что черный — это буквальный цвет земли, подземного мира, подземного быка; во-вторых, черный цвет — символ безысходности, грусти о невозвратном.
В другом подобном примере мы также видим шумящий лес: это метафора плача, печали невесты по утраченной молодости. Однако то, что в оригинальном тексте обозначено как сьöд нюлэс — «черный лес», на русский язык переведено как «темный лес»:
Чиль-чиль-а но чилялоз сьöд-а(й) нюлэсэд…
Блестит-переливается темный лес,
Посреди того леса круглая опушка.
Посреди той опушки развесистый вяз.
Листья того вяза по желанию ли отпадают?
Если б хотели они упасть, не кружили бы они вокруг ствола.
Эта девушка по своему желанию выходит ли замуж?
Если б хотела она замуж, не рыдала бы она, упав ничком.
[Владыкина, 1997: 154]
Мир «по ту сторону» не обязательно черного цвета. Важно, что это не-светлый, не-солнечный мир, пеймыт дунне — «темный свет-мир». В фольклорных текстах — сказках, побывальщинах, напевах и песнях — это обычно лес, кладбище, подводное / подземное пространство. В легенде о подземном быке, записанной Г. Е. Верещагиным, между прочим отмечено, что бык этот умирает, как только увидит солнечный свет. При этом бык и солнце противопоставлены как тьма и свет:
«Если этот бык увидит солнечный свет — непременно околеет, потому что один вид солнца убивает его, как убивает или уничтожает свет тьму. Находимые в земле кости допотопных животных выдаются за кости вышеозначенного животного. Летом 1887 г. один крестьянин в Завьяловской волости нашел в береге реки рог допотопного животного весом, как говорят, пуда в три, и рог этот вотяками и русскими выдается за рог земного быка. “Увидел, высунув голову из берега, солнце и издох”, — говорят вотяки и русские» [Верещагин, 1996: 128].
На том свете живут другие существа — духи-покровители, вожо и мертвые. Он почти всегда невидим для живого человека. Сопал дунне может показаться, привидеться — иногда в образе страшного духа-людоеда или вожо, который растаял в дрожащем воздухе сумерек: со дунне потӥз / вожо потӥз (букв. «тот мир показался» / «вожо показались»). Контакт может внезапно оборваться, то, что виделось, исчезает. Мужик, разыскивавший своих лошадей, встречает вал утӥся — конского бога: «Поговорил он со мной еще кое о чем, и вдруг его не стало видно» [Верещагин, 2001: 137].
По крайней мере, человек обычно не видит представителей того мира здесь, а он невидим для них там. Попавший на кладбище в поисках лошади удмурт встречает умершую свояченицу. Она велит ему зажмурить глаза.
«Он закрыл глаза, и в минуту, как только свояченица велела открыть их, очутился он в четырехугольной избе. <…> Она надела на него рубашку и заперла под залавок, который служит у вотяков в зимнее время курятником. Вдруг слышит зять, что к свояченице зашла свадьба, распевая свадебные песни. <…> Глазам его представилась такая картина: вошла свадьба с песнями и принесла одно коромысло (два ведра) свежей крови. Невеста обмакнула в кровь безымянный палец, и свадьба вышла обратно; вышла и невеста. Тогда выпустила свояченица из-под залавка зятя и говорит ему: “Ты, зятюшко, через два дня умрешь, будет тебя встречать свадьба, как невесту”. Сказав это, она велела ему закрыть глаза. Закрыл он глаза и очутился на белом свете, т. е. там, где был сначала… Пришел домой и видит своих семьян, обедающих за столом. Он разговаривает с ними, но никто его не видит. — Что за чудо! Отчего я стал невидим? — говорит себе мужик и выходит в сени снять рубашку… Сняв рубашку, вошел в избу, и тогда у семейных открылись глаза» [Верещагин, 1996: 165].
Тот свет невидим живому, пока человек не закроет глаза, чтобы этот мир перестал быть ему видимым. Белый свет, куда возвращается человек от умершей свояченицы, это мир, проницаемый для взгляда, мир открытых глаз. Но вот незадача — теперь его не видят живые. Побывав на том свете, он приобрел его качества: подаренная мертвыми рубашка скрыла его от взгляда живых. В сказке со сходным мотивом путешествия живого человека в другой мир бабка попадает в гости к вумурту, женившемуся на ее внучке. Принимая роды, она нарушает запрет и мажет правый глаз мазью, предназначавшейся ее новорожденному внуку. По возвращении бабка обнаруживает, что чудесным
