Толстого, Достоевского, Чехова, Горького, Куприна. В последнее время переводит больше критические работы, в частности сейчас перелагает на японский все опоязовские опусы и «А всё-таки вертится» Эренбурга. В 1923 году в конце лета приезжал в Москву, но пробыв несколько дней, спешно поехал обратно по получении первых телеграмм о гибели Токио, где он оставил всю свою семью.
VI. Мусякодзи Санэацу
Происходит из старинной аристократической семьи. Глава группы «Сиракаба», объединяющей аристократов-литераторов, выходцев из Лицея[217]. Родился в 1882 году. Пишет драмы, рассказы и так называемые дзуйхицу – бессюжетные заметки, диалоги и фельетоны на литературно-философские темы; горячий почитатель Толстого; в 1918 году совместно со своими поклонниками образовал поселок на острове Кюсю, «Новую деревню», для действенной проповеди новых принципов жизни, каких – пока не видно. Недавно им написанную драму «Страсть» – историю о том, как горбун-художник убивает свою жену, ревнуя ее к своему брату, и запихивает труп в чемодан – японские критики считают шедевром не только японской, но и мировой литературы. Драма неописуемо скучна и представляет собой кошмарный продукт аристократической графомании.
VII. Два слова о японской стыдливости
У японцев понятие стыдливости, конечно, существует, но оно отлично от европейского. Европейцы любят с улыбкой показывать на японские совместные омовения, на общие уборные и на фаллистические следы, усматривая их даже там, где их нет. Напр., персик, что фигурирует в знаменитой японской сказке о чудо-мальчике, завоевателе острова чертей, по мнению некоторых ученых европейцев, есть не что иное, как ктеис. Счастье японцев, что великий Зигмунд до сих пор еще не имел случая познакомиться с книгой Dr. Florenz’a «Japanische Mythologie»[218]; о, если б этот венский Задека стал разоблачать всех японских богов, мифологических героев, то министерству народного просвещения Японии пришлось бы спешно переиздать официально рекомендованные учебники отечественной истории, ибо последние все начинаются с биографии богов и их запутанных похождений.
Японцы в ответ на европейские улыбки укоризненно качают головами, смотря на послевоенные европейские танцы, эзоповски пересказывающие акты страсти, или при виде дамских одеяний, с нарочитой тщательностью обтягивающих торсы.
Совместные бани и фаллизм теперь уходят в историю благодаря стараниям департамента полиции, этого свирепого блюстителя нравственности на Японских островах, который задался целью внедрить в японцев европейское понятие стыдливости. Один преподаватель Ленинградского политехникума написал как-то рассказ «Ловец человеков»[219], действие в коем происходит в Лондоне; увы, это же человеколовство процветает сейчас в Токио, и занимается им кто? – полиция. По вечерам в токийских парках иногда устраиваются облавы, после чего всех извлеченных из кустов, юных мужчин и женщин, не являющихся легальными супругами, торжественно ведут в участки, как пленных эфиопов; пойманных привлекают либо за ярко выраженный адюльтер (грозная статья в Уголовном кодексе), либо за активное нарушение социальной нравственности. Строго и зорко следит полиция за литературными произведениями, заставляя редакторов зачеркивать все нескромные места и ставить кружки или точки, а в тех случаях, когда редакторы бывают недостаточно строгими, – конфисковывая эти издания. На вернисажах выставок больше всех суетятся полицейские комиссары, которые, старательно обнюхав все ню, беспощадно изгоняют фривольные полотна и статуи. Например, на последней осенней выставке Салона (1926) полицейские были шокированы большой статуей Окуни Тэйдзо «Перед океаном»[220], изображавшей голого мужчину, и заставили скульптора соскоблить genitalia, после чего испытанные остряки стали именовать эту статую «Андрогин перед океаном».
Всякий может подумать, что современная японская литература благодаря такому остервенелому целомудрию полиции представляет собой безрадостное и постное зрелище, унылый серый луг без единого цветка. Это неверно, это глубокая ошибка. Японские полицейские чиновники не так уж бесчувственны, и они знают, что живому человеку иногда органически необходимо иметь легкое невинно-фривольное чтение. Вот почему беллетристу Танидзаки Дзюнъитиро дается возможность довольно часто публиковать новеллы с доскональным описанием сексуальных извращений; вот почему в солидном политико-литературном ежемесячнике Тюо корон (соответствует Красной нови) помещается длинное рассуждение о лицах, обладавших анормальными scrota, а в литературном журнале Бунгэй-сидзйо (Литературный рынок) рядом с переводами вещей Либединского, Эренбурга и других русских современников печатается непристойнейший фельетон о приемах cunnilingua с дословными цитатами из «Камасутры».
Цензура молча проходит мимо таких писаний, она их великодушно не замечает. Японская полицейская стыдливость!
VIII. Йонэкава Масао[221]
Профессор Военной академии японского Генерального штаба. Родился в 1891 году. Был в России в 1917 году, но после Октябрьской революции возвратился в Японию, пробыв в командировке всего четыре месяца. Неподражаемо перевел на японский язык «Братьев Карамазовых», «Идиота», «Войну и мир», трилогию Мережковского и др. вещи.
IX. К вопросу о культе лисицы
(От комментатора – вынужденное объяснение)
…разительно в японском народе, по мнению Канэко, отсутствие мистицизма.
Б. Пильняк. Корни японского солнца
Но всё же подлинная, народная вера, о которой почти не знают европейцы, ныне здравствующая, идет мимо синто и буддизма.
Там же
К страницам Б. Пильняка, где говорится о лисьем боге и о философии японского народа, мной был написан большой очерк-комментарий на два печатных листа. Я позволил себе так распространиться потому, что вопросом о лисьем культе в Японии и вообще о японских суевериях занимаюсь уже восемь лет и готовлю диссертацию, предназначенную к печатанию в журнале Bruno Schindler’a и F. Weller’a Asia Major[222] и в органе Royal Asiatic Society[223], и потому, что этот вопрос еще очень слабо освещен в европейской японологической литературе – его коснулись весьма поверхностно проф. Chamberlain[224] в своих трудах и авторы статей в Transactions of Asiatic Society и несколько слов вскользь сказал pater G. Schurhammer в своей работе «Der Shintoismus nach den gedruckten und ungedruckten Berichten der japanischen Jesuitenmissionare des 16. und 17. Jahrhunderts»[225]. В японской литературе этот вопрос почти исчерпывающе освещен в трудах токийского профессора Inoue Enryo[226], выдающегося специалиста по демонологии, и в историко-этнографическом журнале Minzoku to Rekishi (августовская книга 1922 года). В своей работе я подробно описал и классифицировал всех собак-богов (inugami), чудесных змей, водяных отроков (kappa), горных духов (tengu), барсуков-оборотней и волшебных лисиц, вера в которых, ввезенная в нарский и хэйанский периоды из Китая, до сих пор необычайно распространена в Японии. Каждая провинция имеет своих чародейных монстров, объекты благоговейного поклонения, из коих наибольшей популярностью пользуется лисица. До сих пор в японских провинциях, – в особенности в юго-западной части Хонсю, главного острова Японии, – семьи, подозреваемые в связи с колдуньей-лисицей, подвергаются бойкоту не только матримониальному, но и экономическому, ибо у них не покупают и не арендуют земельных участков и стараются вообще не иметь с ними никакого дела. На
