никогда не был ни в Эрмитаже, ни в Лувре. Он работает пожарным и умеет складывать печи, крыть крыши и делать оконные переплеты. Он своими руками построил то самое помещение, в котором ему суждено было совершить нехороший выпад.
Начальство сурово отнеслось к фламандской школе живописи.
— Что это еще за голая баба в служебном помещении? — спросило оно. — Дома развешивай развратные картины!
Конечно, Рубенсу не обязательно висеть в служебном помещении. Но дело ведь не в этом, дорогой читатель…
Рубенс молчал. Влияние фламандской школы на формирование вкуса пожарных прекратилось.
Товарищ Костенко — человек дисциплинированный. Он не ослушался. Дома он действительно развешивает «развратные картины». Он развешивает картины Рембрандта и Рафаэля, Веласкеса и Репина, Серова и Васнецова. Картины Тициана он развешивает тоже. И надо отметить, что среди этого беспорядочного, но, несомненно, ценного собрания репродукций нет ни одного ядовитого лебедя, ни одного белого парохода под ресторанной пальмой, ни одного голубка с конвертом в клюве. Как видите, хороший вкус можно воспитать в себе и с низшим образованием. Это дело индивидуальное и зависит только от чистоты взглядов.
Во всяком случае, в эту галерею можно водить местных школьников и даже самого начальника в полной пожарной форме.
За стеною живет мать товарища Костенко. Там тоже галерея. Там — иконостасы.
Там — тщательно упрятанные в ризы, в клобуки, в хламиды, в бороды — тлеют синие, тощие, бесперспективные фигуры святых. Там поучительно и однообразно приказывают каяться и отдавать богу душу мироносицы и угодники.
Там из жестяных окладов костяные старцы шипят на красоту запалыми старческими ртами и святые старухи коричневыми глазами выжигают из молодой груди любовь.
Товарищ Костенко уважает мать. Но он не уважает религию. На его половине собирается все, что делалось людьми для жизни; на половине матери — все, что делалось людьми против жизни.
Так вот ровно посередке между этими двумя непримиримыми, взаимоисключающими галереями стоят наши железобетонные великопостники и сторожат нравственность.
Я не знаю, расходится ли слово с делом у святого. Но ханжество наших великопостников известно даже святым.
У мещанина очень точное, утилитарное отношение к вещам. Вещи — либо ценность, либо предмет конкретного назначения. Никаких эстетических функций вещи у них не несут. Может быть, для товарища Костенко двухрублевая репродукция с нарисованной женщиной дороже всего начальника вместе с его воззрениями и пуговицами. Но для мещанина нарисованная женщина не существует. Для него и живая имеет одно утилитарное назначение, и плевать ему на искусство с высокой каланчи.
Для него Афродита — только голая баба, а любовь — только незаконная связь.
Сам-то он в этих делах гораздо проворнее Шекспира и уж конечно считает дураком Павку Корчагина за эпизод с Христиной.
Для него красивая женщина — обязательно стерва, а парень, пришедший в гости к дочери, обязательно жених. Он не знает никаких взаимоотношений, кроме тех, которые он знает. И смотрит на жизнь, как ему сподручнее.
Весь комплекс его эстетики заключается в том, чтобы его не объегорили при помощи различных романтических «бредней». Он велит выкинуть на чердак «Вирсавию», чтобы не стесняться. Но он не постесняется влезть со своими идиотскими поучениями в чью-нибудь интимную жизнь.
Вот поэтому его так раздражает эта интимная жизнь, описанная каким-нибудь большим художником. Он не может простить влюбленным того, что они не просили его благословения, не выслушали наставлений, не изучили его эстетического комплекса и не умерли с тоски прежде, чем он разрешит им приложиться друг к другу губами.
Я вынужден привести здесь письмо одного львовского читателя. Он пишет:
«Мне хотелось бы спросить критика: дал бы он прочитать стихотворение Бёрнса „Ночлег в пути“, которое, как он пишет, оставляет в душе ощущение поэзии и чистоты, своей 15–16 и даже 20-летней незамужней дочери? Особенно сейчас, когда на страницах газет ведется борьба за настоящую любовь, против внебрачных случайных связей. Между прочим, я не ручаюсь, что это стихотворение было опубликовано при жизни автора, а у нас оно до сего времени не было опубликовано, пока не раскопал его С. Маршак.
А такие, как этот критик, к сожалению, действительно не одиноки. В „Литературной газете“ выступил Сергей Львов с „Венерой в Дегтярске“, который старается заполнить все школы этими скульптурами. И странно, что все учителя не смогли дать отповедь одному Львову. Нужно было бы преподнести эту Венеру лично Львову, чтоб он поставил ее в своей квартире, и дело с концом. У нас есть хорошие скульптуры Мухиной, Вучетича и других товарищей, вот с них и надо брать пример…»
Я представляю себе, как автор этого письма сделал уже вывод, что я защищаю безнравственность.
Я не защищаю безнравственность. Я даже против безнравственности. Но одним законным браком бороться с безнравственностью нельзя. Законный брак никогда не исключал безнравственности. Более того, иногда (насчитывается несколько таких случаев) законный брак прикрывал безнравственность. И ни Рубенс, ни Бернс, ни даже ужасный Ги де Мопассан здесь ни при чем. Наоборот, они изо всех своих сил старались втолковать людям, что любовь начинается с любви, красота — с красоты, чувство — с чувства… Но они совершенно не виноваты, что среди людей находились такие лица, которые опасались, как бы их не объегорили… Эти лица хотят, чтобы был один «законный» скульптор, один «законный» художник. При этом положении их невежество автоматически взлетит на недосягаемую вершину культуры, а их пошлость засверкает алмазами высшей эстетики.
Один хороший мальчик как-то разоткровенничался со мной и, безумно стыдясь, рассказал, как его отец, отпуская «в люди», строго наказывал лет до двадцати пяти ни с кем «не расписываться».
— Так — гуляй, а законным браком не надо…
Мальчик нутром чувствовал мерзость отеческого благословения. Но страдал он еще и потому, что любил и не мог понять — законна ли его любовь.
Я не боялся, что он «ударится в разврат», пойдет в парк и станет мазать статуи физкультурниц. Я не боялся, что он будет по-жеребячьи гыкать перед стыдливой Медицейской Венерой.
А ведь гыкают. И мажут. Что там говорить о Венере. Наши парковые физкультурницы одеты куда богаче Венер, и все равно не помогает.
Конечно, лучше всего убрать Венер к чертям, чтоб не развивали нездоровых инстинктов. Убрать, и всё!
Но позвольте! Откуда убрать? Где они, эти мраморные очаги разврата? А их нету. Нету мраморных очагов, и всё тут. А если такой очаг где-нибудь обнаружится — к нему немедленно под душераздирающий
