мещанином, который уже набил зоб, и мещанином, который пока еще мечтает набить зоб, нет никакой принципиальной разницы? Между ними может быть только грызня возле казенного пирога по вопросу, кто больше откусит.
Но если им объявить, что с нынешнего дня казенный пирог отменяется вовсе, они враз смекнут, что к чему, и объединятся братскими узами. Потому, что в душах у них одно и то же — «Сухаревка». А это, как говорят знатоки, сближает…
Эта самая «сухаревка» включает в себя мерзость любого масштаба — начиная от требования платы за простую любезность и кончая взяткой за исполнение долга. И как бы ни завидовал мелкий сухаревец крупному — это ихнее семейное дело. Помирятся. Помирятся потому, что их понятия о жизни вертятся вокруг зоба.
Известный на юге шарлатан и юродивый, который кормится от дурачков тем, что круглый год ходит без штанов, вызвал завистливое восхищение одного сухаревца. Сухаревец поглядел вслед его автомобилю и вздохнул:
— Эх… Живет без горя…
— Чему вы завидуете? — спросили у него. — Ведь человеку просто стыдно представить себя на его месте!
— А чего стыдно? У него «Волга», дом каменный, еще один сыну построил…
Сухаревцам не стыдно. Им все равно, как глотать, лишь бы глотать.
Я слышал, как у одного токаря-рационализатора сухаревец настороженно спросил:
— Сколько ты получил за изобретение?
Он не спросил — ни сколько труда стоило это изобретение, ни в чем оно заключается Он спросил просто:
— Почем овес?
А зачем? Может быть, он и сам хотел что-нибудь изобрести по сходной цене? А по несходной он не может изобрести?
Он ни по какой цене не может, потому что не в том его мысли.
У знаменитых автопутешественников Зикмунда и Ганзелки есть автомобиль. И даже несколько. Но когда некий сухаревец узнал об этом, его прежде всего заинтересовало, сколько на этом автомобиле можно вывезти из-за границы барахла. Он так и спросил:
— А таможни их проверяют?
Тупой кованый сундук на запоре — вот экономическая программа сухаревцев, больших и малых. Им совершенно безразлично, чем занимаются люди на земле, зачем и почему. Сухаревцу важно, чтобы у него, лично у него, был этот самый сундук.
И свои сокровенные мысли он приписывает другим.
Его лексикон содержит только один глагол «брать». И этим глаголом он пытается жечь сердца людей.
Это его собственная программа: «Жена, кроме Елисеевского магазина, не знает другого, а на ней золотые часы и брильянтовые серьги».
Вероятно, «Елисеевский магазин» взволновал его тем, что там на люстрах больше цацек, чем в магазине № 8, а люстра — это шикарно, она болтается под потолком, как увеличенная серьга, как овеществленная мечта о вещах некрасивых, совершенно ненужных, но «дорогих».
И почему обязательно Черноморское побережье? Почему, например, не посещение памятников русского зодчества? Почему, например, не просто палатка в лесу? Почему, наконец, не книга, не консерватория и не вернисаж?
Да потому, что Черноморское побережье — это для тела, потому, что, с точки зрения сухаревца, Черноморское побережье — это шикарно. Там растут ресторанные пальмы, там синее море и белый пароход, точь-в-точь как на плакате «Храните деньги в сберегательной кассе!»
Отсюда и выкатываются золотые часы и брильянтовые серьги, отсюда и холодильник с «иными» бутылками. Отсюда, кстати, и мечта загнать «Победу» по спекулятивной цене либо получить какую-нибудь льготку с черного хода.
Это его мечты, его стремления, его понимание образа жизни.
И его ненависть к печати строится именно на том, что печать обращается к совести, будоражит и тревожит, взвалив на себя неблагодарное бремя желания наделить это «в общем хорошее лицо» человеческими чертами.
А лицо хочет «лояльной критики без оскорблений». Но его ведь никто не оскорбляет! Оно ведь само, собственноручно, при помощи своих мыслей, своих слов и своих орфографических ошибок рисует свой собственный автопортрет.
Какой критики оно хочет? Чтобы ему со всей мужественной прямотой иногда говорили: «Уходя, гасите свет»? Но оно и этого не потерпит, если свет не его, а казенный!
Оно хочет, чтобы печать ласкала его слух после обеда, чтобы печать рассказывала ему байки, помогающие пищеварению, чтобы она развлекала и не будоражила.
Оно хочет, чтобы печать плелась за ним и «лояльно» воспевала его шикарный хвост с некоторыми недостатками расцветки…
1960
Склока
Она живет тихо, мирно, до поры до времени никого не трогая и не вмешиваясь ни в чьи дела. Она отчужденно смотрит на проходящие мимо нее события быстротекущей жизни, она дремлет, как змея, изредка выстреливая двойным язычком, отгоняя муху…
Она лежит свернувшись и слегка покачивает головой. Она улыбается проходящим мимо, если выражение ее лица можно назвать улыбкой.
Она копит яд.
Она копит его долго, тщательно, как будто запасается впрок, как будто ей предстоит перекусать полчища врагов, поставивших себе целью наступить ей на хвост.
Этот хвост выжидательно и терпеливо шевелится под ногами, норовит во что бы то ни стало прикоснуться к чьей-нибудь туфле, он хочет, чтобы на него наступили. Он ждет этого.
И вот, когда неосторожная туфля, наконец-то, на него наступит, — происходит глубокий удовлетворенный вздох.
Неосторожная и благовоспитанная туфля произносит извинительные слова. Она вовсе не хотела. Она очень извиняется. Она ничего такого не думала.
Но уже поздно. Жребий брошен. Начинается Великая Реализация Накопленного Яда. Склока раскручивает свои замлевшие кольца, она расправляет их, сладко потягиваясь.
И начинает кусать.
Чаще всего это случается в коммунальной квартире, реже в каком-нибудь учреждении, но где бы это ни случилось — это начинается именно так.
У каждого человека есть честолюбие. Некоторые философы утверждают, что честолюбие — дурная черта. Я не склонен поддерживать эту точку зрения. Честолюбие толкает человека на полезную деятельность. Честолюбивы были и Ньютон и Ломоносов. Они просто не замечали этого. Они от зари до зари тратили всю свою энергию на пользу науке. Но и лица с менее громкими именами тоже разумно тратят свою энергию, в результате чего человечество достигает огромных высот развития.
Человеческое честолюбие направлено на то, чтобы каждой минутой своей жизни доказать необходимость своего существования на земле.
Но есть еще и другое честолюбие. Сила энергии, заложенная в нем, не меньшая. Эта энергия тоже толкает на великую деятельность. Но предметом этой деятельности служит борьба за место на кухонной плите и за очередь в уборную. Предметом этой деятельности служит неограниченное право висеть, зацепившись хвостом за ветку, и плевать на макушки проходящих людей.
Злобные создания висят на своих ветках и мстят хорошим людям. Они мстят за мир в семье и делают все, чтобы его расстроить. Они
