вой сирен слетаются великопостники и с ходу, еще не успев остановиться, обращают общественное внимание на отсутствие штанов. И признак этот становится выдающимся и главным. О чем можно разговаривать на этой основе?
Есть вещи, которые необходимо рассказывать детям заблаговременно, пока они еще не стали брандмейстерами.
Есть прекрасные легенды, красивые скульптуры и великолепные мифы, нисколько не уводящие от реализма. Занимаются ли этим как следует школы? Нет, дорогой читатель. Они не занимаются.
Я спросил шестиклассника об Аспазии. Он подумал и сказал, что, наверно, это древняя гречка. Его учительница покраснела. Она покраснела потому, что за двадцать пять веков имя свободной, талантливой, прекрасной женщины, передаваемое из рода в род устами ханжей, превратилось в неприличное имя гулящей девки.
Одна мамаша на вопрос дочки-школьницы, почему Татьяна не ушла с Онегиным, ответила очень вразумительно:
— Так у нее ж муж генерал!
Вот вам и «энциклопедия русской жизни»…
Автобусная пассажирка рассказывала о фильме «Дама с собачкой»:
— У нее — муж, у него — жена, а что вытворяют!
Вот вам Чехов с его чувством прекрасного…
И Пушкин, и Чехов, с точки зрения мещанина, — писатели «законные». Но это не мешает ему толковать взгляды этих классиков, исходя из своей грошовой этической программы.
Ясное дело, при этой программе Микеланджело — неприличный скульптор. Рубенс — неприличный художник, а Толстой — и говорить нечего — хошь справляй ихние юбилеи кажный день.
Мещанин выстроил замочную скважину перед прекрасным и возвышенным, заслонив их своими погаными утилитарными воззрениями.
И не возле этой ли скважины возникают истоки безнравственности, на которую ссылаются ханжи, оправдывая свое стремление натянуть на Афродиту трикотажные рейтузы?
1960
Сундуки со звоном
Пожалуйте к столу
В буфете Внуковского аэровокзала на мраморном прилавке, как на пьедестале, сверкает никелированное чудо — кофейный автомат. Его индустриальная наружность собирает вокруг себя поклонников. Автоматом управляет буфетчица, молодая и гордая, как водитель первого межпланетного корабля. Автомат издает элегантный технический звук — и на мраморе появляется чашечка душистого кофе.
Но поклонников много, а возможности автомата ограничены. И поклонники начинают нетерпеливо топтаться на месте.
— Поскорее нельзя? — спрашивают поклонники и сами поражаются неуместности такой фразы перед лицом никелированного чуда.
— Нельзя, — отвечает гордая буфетчица. — Нельзя: технология.
— А без технологии? — настаивает поклонник, с ужасом убеждаясь, что разговор уводит его в какую-то научную сторону.
— Без технологии, — с убийственным сарказмом отвечает буфетчица, — идите на второй этаж. Там вам дадут кофе из титана.
Услыхав слово «титан», поклонник вздрагивает. Он не хочет из титана. Ему надоело из титана. Титан — это что-то транзитное, что-то командировочное и неуютное.
Ему хочется кофе с технологией, кофе, достойного того, чтобы его вкушал современник межпланетных перелетов.
Но приходится ждать, приходится сдерживать свое нетерпение. И это обидно.
Мой сосед, потягивая кофе, начал разговор с афоризма:
— Техника и очередь — явления несовместимые. Надо сделать так, чтобы от автоматов некуда было деваться, чтобы их было много, очень много и еще больше…
За окном призывно ревели самолеты, автокары возили на перрон чемоданы. Пассажиры с достоинством поднимались по трапам и делали ручкой провожающим. Это была современность. Так, наверно, будут улетать на Марс в отпуск или на Венеру в творческую командировку…
Я начинаю свой фельетон с аэровокзала потому, что отсюда ближе к будущему. Я не очень точно знаю, каковы будут правила общежития в этом самом будущем, но я убежден, что его обитатели всегда, при всех условиях будут вводить в свои организмы пищу или, попросту говоря, обедать, завтракать, ужинать, закусывать, морить червячка, перехватывать до обеда, а некоторые даже полдничать.
Как твердо установлено, люди едят всюду. Они едят на фабриках и заводах, едят в бригадных станах и совхозных усадьбах, едят в учебных заведениях как средних, так и высших, и даже в научно-исследовательских институтах. Люди едят в буфетах, столовых, кафе, они принимают пищу в ресторанах, — нет такого места на планете, где человек не ухитрился бы что-нибудь скушать.
Такая похвальная привязанность человека к тарелке вызвала к жизни нерентабельную профессию домашней хозяйки.
Впрочем, домохозяйка — это, конечно, не профессия. Слишком уж много здесь специальностей — резать, молоть, мыть, чистить, выносить ведра. И лишь на какое-то непродолжительное время домашняя хозяйка становится поваром в собственном смысле. Но это торжественное время тянется недолго. Уже раздается голос любимого человека, который почему-то всегда удивляется, что обед еще не готов. И вот домохозяйка становится официанткой. Эта роль достается ей всего на двадцать минут, потому что любимый человек проголодался и ест с быстротою спроса, опережающего предложение. И когда этот спрос удовлетворен, домохозяйка слагает с себя функции официантки и становится судомойкой. Она проходит за день все пищевые профессии и никогда не забывает пригорюниться и ласково спросить едока, вкусно ли. И она не обижается, если любимый едок, занятый своими служебными мыслями, толком не понимает, о о чем его спрашивают.
Но вот случилось так, что у домохозяйки был вырван из рук уполовник. Его вырвал мужчина с честолюбивой целью возвыситься возле своей плиты до того, чтобы именоваться шеф-кулинаром и носить свой колпак, как корону. И он достиг своего. Он окружил себя свитой заготовителей, калькуляторов, мойщиков картофеля и резчиков лука. Вокруг него толпятся раздатчики и приемщики, судомойки и истопники, и он распоряжается ими, как тиран. А впереди, на почтительном расстоянии важно прогуливаются официанты в дипломатических фраках и вручают едоку меню, как верительные грамоты, подписанные недосягаемой шеф-поварской рукой. Эта рука сурова и беспощадна, ибо никакой шеф в мире не дойдет до того, чтобы пригорюниться.
Но этого было мало. Похитив домашний уполовник, повара прихватили также наименование бывших домашних блюд. Они сделали это с тайной целью обмануть бдительность едока.
В одном московском ресторане подают «колбасу по-извозчичьи». Цена этой профессиональной пищи уверяет нас, что самыми богатыми едоками на Руси были ямщики. И, видимо, совершенно напрасно они уныло напевали на своих облучках…
О национальном блюде пишут в романах, его едят на сцене, им клянутся розовые пищевые патриоты. А где оно, русское национальное блюдо? Гоголевский Мишка страшно смущался перед Осипом:
«Простого блюда вы не будете кушать…»
«Ну, а простого-то что у вас есть?» — интересовался Осип, который просто хотел есть.
«Щи, каша да пироги», — краснел Мишка.
Точно такой разговор произошел между мною и одним ресторатором-калькулятором. Я, наподобие Осипа,
