и напоказ, стало чуть спокойнее; Анна Монгайт с присущим ей простодушием отметила – «Было понятно, что в этом насквозь фальшивом визите Путина в Мариуполь должна где-то проскочить зацепка, которая приведёт нас к правде. И вот она»). Лояльная же публика, наоборот, обрадовалась так, будто Путин не в Мариуполь приехал, а вышел в открытый космос – в тех кругах говорить об этом вслух не принято, но можно представить себе, что на самом деле чувствовали те, кому по долгу службы положено гордиться Путиным, когда он даже станции метро в Москве открывал по видеосвязи – это и само по себе странно, а на фоне Зеленского, побывавшего даже в Бахмуте, вообще неприлично. И вот наконец долгожданный выезд, в котором Мариуполь – только кульминация, а были же еще Севастополь и Ростов, которые тоже вызвали казенные восторги. Теперь, по крайней мере, на какое-то время можно будет забыть о шутках на тему бункера, Путин доказал, что он умеет выходить к людям, не прячется, не боится. Критики власти вынуждены искать тени на лице Путина – вдруг это маска, вдруг под ней двойник, – ну и такая конспирология уже совсем на любителя, даже умеренных антипутинских комментаторов она смущает, вызывает неловкость.
Но про двойников – и в самом деле интереснее всего. Не в том смысле, что давайте разберемся, кто ездил в Мариуполь, Путин или двойник, а в том, что давняя и заведомо маргинальная теория вызывает теперь интерес даже у тех, кто раньше от нее шарахался. И неужели не понятно, что дело здесь не в Путине, а в тех, кто вчера был не готов верить в двойников, а теперь верит. Это ведь самая естественная человеческая реакция. Своей поездкой Путин сломал складывавшееся годами представление о себе, о своих привычках и страхах, а для многих это представление было очень важной частью картины мира. Теперь они пытаются эту картину сохранить или восстановить, цепляются за дурацкую надежду на двойника. Путин, который всего боится, который никуда не ездит и сидит в бункере – это зона комфорта, и естественно желание тех, кто не любит Путина, остаться в этой зоне комфорта даже ценой собственного погружения в конспирологию.
Но ведь и те, кто испытывает по-настоящему или изображает восторг от смелости Путина – вообще-то и им должно быть не по себе. Они тоже привыкли к тому, что Путин чаще всего остается картинкой на мониторе видеоспецсвязи. Это ведь не вопрос лояльности или оппозиционности, это объективно слом давно устоявшегося положения вещей. Что такое Путин? Это многодневный карантин перед встречами, это неестественно длинный стол для встреч, это кружка с крышечкой, это вечные усиленные (и никем, в общем, не оспариваемые; в самом деле, а как же иначе?) меры безопасности вплоть до снайперов на возвышенных точках и запаянных канализационных люков. Частью параноидальный, частью объективно оправданный порядок. И вот Путин его ломает.
Летит на вертолете в прифронтовой город, ездит по нему на непонятно чьей машине с украинскими номерами, сам за рулем, дороги не перекрыты, уворачивается от каких-то грузовиков, разговаривает с какими-то прохожими, стоя к ним вплотную, заходит в квартиру, наверняка и в туалет где-то ходил, хотя считается, что нигде не ходит – даже с поправкой на то, что теоретически это все могло готовиться заранее (вряд ли, но допустим – и грузовики все проверенные, и машину держали на карантине, и прохожих проверяли, и ту женщину, которая кричала про неправду, специально поставили; допустим), мы видим демонстративный отказ от всех сложившихся за предыдущие годы норм предосторожности, от привычек, с которыми семидесятилетнему человеку обычно трудно прощаться, да даже и от предубеждений сакральности – такой демократизм горбачевского типа в нынешней властной традиции считается скорее слабостью.
И тут уж вне зависимости от вывода – будь то «наш дедушка еще ого-го» или «бункерный карлик засуетился», – что-то в любом случае ненормальное и даже страшное. Человек боялся заразиться или стать жертвой покушения, потому что хотел править и жить долго – и если бояться перестал, то, видимо, желания изменились? Что-то такое как будто предсуицидальное – всю жизнь опасался оставить включенным утюг, а когда пошел прыгать с моста, даже не взглянул, пусть греется, меня это уже не волнует. Как в старом немецком кино про двух раковых больных, которые хотят, пока живы, побывать на море и угоняют по дороге гангстерскую машину с деньгами – раньше бы побоялись, а теперь-то чего. Все думали, следующая станция Дно, а тут как будто Астапово – неожиданно и жутко. Вместо оператора-личника чья-то дрожащая рука снимает его на телефон. Последний кадр, последняя роль.
Это действительно не похоже на спланированный рекламный визит, каких были сотни с 1999 года. Тут что-то отчаянное и растерянное; хронологический контекст – почти безусловный, сразу после гаагского ордера. Как будто понял, что беречь себя уже незачем, завтра не наступит. В первом, севастопольском эпизоде выезда неожиданный спутник – тот, кого все эти годы называли духовником. Были бы у нас смелые таблоиды, написали бы – Путин попросил привести к нему священника.
Ведет себя так, будто ему жить надоело, и подзабытые уже опасения по ядерному поводу кажутся теперь более обоснованными именно потому, что «жить надоело» применительно к Путину – это не про него, это вообще про все. Простился с Крымом, посмотрел Мариуполь, заглянул к военным – сейчас поговорит с китайцем и дальше последний ход.
На что тут надеяться? На то, что он труслив и нерешителен. На то, что оцепенение пройдет, и он опять накроет свою кружку крышечкой и превратится в картинку на экране с трансляцией неизвестно откуда. Но пока не превратился – время бояться.
22 марта 2023
Чтобы международная встреча на высшем уровне воспринималась у нас как поворотное событие национальной истории или хотя бы внутренней политики – такого не было, кажется, никогда. Чтобы делили мир или останавливали Холодную войну – такое было, а чтобы во время серьезного кризиса в Москву приезжал лидер великой державы, от которого ждут даже не помощи, а спасения – может быть, так смотрели на Черчилля в 1942 году, но Черчилль, по крайней мере, тоже, как и Сталин, был лидером воюющей державы, и понятно, чего Москва и Лондон друг от друга хотели, а тут все тревоги и надежды как раз и основаны на таинственности и презумпции заговора, и обтекаемые формулировки итогового российско-китайского документа воспринимаются прежде всего как доказательство, что реальная договоренность – непубличная и судьбоносная.
