наверное, уже главный деморализующий фактор, а еще – универсальный аргумент в пользу любого насилия, приемлемость которого обеспечена именно нарушением сложившихся до 24 февраля прошлого года норм и границ, ставших теперь для российской реальности недостижимым идеалом. В новых условиях можно мечтать только о том, чтобы «такие, как мы» чаще убивали «таких, как они» и в конце концов избавились от них полностью, но критерии справедливого отделения одних от других сначала размыты и влекут понятные риски, а потом, как всегда бывает, будут уточняться до тех пор, пока «те, кто» не превратятся в класс новых (или старых, нынешних) силовиков, а «те, кого» не станут полноценными лишенцами, чье даже право на жизнь будет редуцировано до не очень надежного шанса выжить.
Первым признаком будущей мирной (не в украинском, а гражданском, внутреннем измерении) жизни станет консенсус по поводу того, что время террора прошло, и что насилие может быть, во-первых, только государственным, и во-вторых – формальным, отрегулированным исключительно правовыми нормами, а не целесообразностью. Сейчас кажется, что такой консенсус у нас был до 24 февраля. Вероятно, это позднейшая иллюзия, но что бесспорно – отказ от того консенсуса или его иллюзии сегодня уже стал всеобщим, и сценария, в котором бы не было окончательного выяснения отношений с оппонентами, не предлагает вообще никто – очень может быть, что именно потому, что такой сценарий уже невозможен.
Но вне зависимости от того, какая станция ближайшая – семнадцатый год или тридцать седьмой, за ним придет и пятьдесят шестой, и так ли важно, кто будет проводить двадцатый съезд – раскаявшийся путинский чекист или успевшая побывать постпутинским чекистом Даша-тыковка. В общем виде образ будущего избавителя подразумевает и то, что он однажды насытится кровью и поймет, что дальше так нельзя. Речи о том, чтобы последнее слово было за тем, кто крови не пробовал, уже не идет в принципе.
Оптимистичный взгляд на происходящее сейчас – воспринимать уже ставшие нормой призывы к (государственному или антигосударственному) террору как первый шаг к будущему консенсусу о неприемлемости террора, а с какой позиции путь к этой неприемлемости будет короче – наверное, все еще с государственной, хотя омерзительность государства, рекордная в сравнении с тем, что было в любой довоенный постсоветский момент, уже стала фактором, прямо влияющим на готовность недовольных соглашаться с самыми радикальными (бомбистка) формами противостояния. Возможность пожалеть о своем выборе еще не раз предоставится и тем, и этим, а право не делать выбора кажется сейчас привилегией, образцовым носителем которой можно считать уехавшего айтишника, то есть не подпадающего под мобилизацию и российский УК представителя конвертируемой профессии, не привязанной к публичному политическому выбору. Всем остальным можно посоветовать завидовать этому айтишнику и стараться быть как он, избегая всех присущих военному времени и жизни при диктатуре мутаций и рисков. Ему не поставят памятников и не назовут его именем улицу, но и в тюрьме ему не гнить, и статуэтку ему бомбистка не вручит, и, даже не задумываясь об этом, он, оставаясь ближе всех к довоенному состоянию психики, будет лучше любого из тех, кто сегодня эмоционально вовлечен в гражданское противостояние и уже заработал себе как минимум нехороший диагноз на будущее – спокойное время когда-нибудь наступит, но люди формата «под Кандагаром было круче» (или «под Магаданом») никуда не денутся, и еще детей своих или внуков воспитают подобающим образом.
Главное последствие прошлогоднего слома в том и состоит, что какой бы ни была будущая нормальность, путь в нее лежит в любом случае через ад.
7 апреля 2023
Нулевая терпимость к терроризму – такая же часть нашего национального культурного кода, как и смотреть в новогоднюю ночь «Иронию судьбы», повязывать ко Дню Победы георгиевскую ленточку или купаться в проруби на Крещение. То есть такая старинная традиция, которая на самом деле совсем не старинная, но быстро и хорошо прижилась, всем нравится, а если учесть, что более серьезных традиций и нет, и культурный код заполнять, в общем, нечем, то и жаловаться не стоит. Но все-таки в порядке занудства – мы, конечно, к терроризму нетерпимы, но дата рождения этой нетерпимости – 8 сентября 1999 года, первый (улица Гурьянова) взрыв жилого дома в Москве, всего 24 года назад.
В тройке самых страшных терактов новейшей российской истории до сих пор – захват отрядом Шамиля Басаева заложников в районной больнице Буденновска в июне 1995 года. Цитату Булата Окуджавы насчет того, что Басаеву за это однажды поставят памятник, до сих пор любят патриотические комментаторы, часто вспоминающие ее именно для того, чтобы показать, каким глубоким было падение либеральной интеллигенции, готовой свою ненависть к России конвертировать даже в симпатию к бандитам и убийцам. Стоит отметить, что поздний Окуджава, оставаясь кумиром своей исторической (то есть шестидесятники и их дети) аудитории, для патриотически настроенных современников действительно был одной из наиболее одиозных фигур, выделявшейся даже на общем либерально-интеллигентном фоне. Во время гастролей знаменитого барда в Минске актер Владимир Гостюхин, например, лично стоял в пикете у концертного зала и разбивал об асфальт принесенные с собой пластинки Окуджавы. Но если полистать патриотическую (по тем временам – оппозиционную) прессу середины девяностых в поисках антиокуджавовских манифестов, то вы обнаружите, что самой частой компрометирующей цитатой, которая и Гостюхина заставила бить пластинки, окажется высказывание Окуджавы о расстреле Дома советов в октябре 1993 года – он, по его словам, наблюдал за происходящим, как зритель детектива, дождавшийся развязки, когда злодей еще сопротивляется, но уже понятно, что его сейчас арестуют. Вот это действительно было такое, чего не забудешь и не простишь, а памятник Басаеву – ну что памятник Басаеву.
Уже полгода шла первая чеченская война, второе издание (а она-то и закончилась всего пятью годами ранее, многие офицеры побывали и там, и там) всеми проклинаемой афганской, срочников массово гонят на (тогда еще так не говорили, но смысл ясен) мясные штурмы, в провинцию возвращаются цинковые гробы, а по телевизору – да даже не Елена Масюк, а передача «Взгляд» довольно умеренного Александра Любимова, и командующий чеченскими силами советский полковник Аслан Масхадов, давая интервью в своем блиндаже накануне 9 мая, рассказывает, как командовал последним в своей жизни парадом Победы в Вильнюсе в 1991 году, а по обочинам стояли литовцы и кричали что-то злое.
Начало войны в декабре 1994-го шокировало. А дальше, как сейчас, рутинизация – ну, не будешь ты до бесконечности сидеть, замерев, у телевизора, наблюдая за тем, как старики в папахах водят хороводы
