Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

совсем не гарантирует их верность Путину – нет, просто в кризисный момент они начнут спасать не систему, а себя, и, опасаясь искать союзников в собственном номенклатурном классе, неизбежно начнут смотреть по сторонам – кто сможет, попробует заигрывать с Западом, кто отчаяннее – с радикальным подпольем, исламистским или навальнистским. В российских условиях проще застраховаться от 1964 года, чем от 1917-го – вероятно, это оборотная сторона излишней устойчивости персональной власти.

Игра в геноцид

8 сентября 2021

Тот случай, когда нужно начать с контекста. В Хабаровске на следующей неделе, одновременно с выборами Госдумы, выбирают губернатора. Победить должен московский назначенец Михаил Дегтярев, приехавший в регион после политически мотивированного ареста популярного губернатора Сергея Фургала и, судя по рекордно долгим массовым протестам жителей региона, так и не ставший для них бесспорным лидером и любимым руководителем. Но при этом варианта непрохождения Дегтярева на этих выборах нет – избирательный бюллетень укомплектован заведомо непроходными спойлерами, а сам Дегтярев строит свою кампанию на том, что непростая ситуация в Хабаровске делает регион объектом особого федерального внимания, и он, Дегтярев, это внимание гарантирует – к нему приезжают федеральные чиновники вплоть до премьера Мишустина, много всего обещают, Хабаровск начинает выглядеть крайне перспективным со всех точек зрения центром уже всего дальневосточного региона (когда-то город был столицей Дальневосточного федерального округа, но после несанкционированной победы Фургала на выборах полпредство перенесли во Владивосток, то есть хабаровчане уже знают, что федеральное значение города зависит от того, как они голосуют), в городе регулярно проводятся федеральные мероприятия – так, например, на прошлой неделе был форум «Амур –река жизни» с участием вице-премьера Виктории Абрамченко и главы Росрыболовства Ильи Шестакова, а на этой неделе устроили форум, посвященный 72-й (то есть даже не круглой) годовщине суда над японскими военными преступниками, который проходил в Хабаровске. На этот форум в качестве главного спикера прилетел генпрокурор Игорь Краснов. Выступая на форуме, Краснов проанонсировал закон о закреплении понятий «нацизм», «фашизм» и, главная сенсация, «геноцид народов Советского союза».

И даже не касаясь пока самого предмета обсуждения, обратите внимание – стиль ведь тоже имеет значение: о важнейшей и потенциально имеющей самые непредсказуемые и политические, и научные, и даже репрессивные последствия государственной инициативе нам сообщают впроброс, между делом на бессмысленном провинциальном предвыборном собрании, буквально «чтоб два раза не вставать». И в этом, по большому счету, и есть главная новость с этим геноцидом: люди, которые давно не замечают, как они выглядят со стороны, люди, которым наплевать, как они выглядят со стороны – эти люди что-то хотят рассказать нам про нашу историю.

Можно ли говорить о событиях Второй мировой войны как о геноциде народов Советского союза – допустим, вопрос спорный. Но в этом сюжете геноцид – второй спорный вопрос, а первый и более важный – сама легитимность исторической дискуссии с участием и, вероятно, под руководством криминалистов.

И, наверное, здесь есть и третий спорный вопрос – Краснов ведь действительно выдающийся криминалист, легендарный следователь, успешно раскрывавший самые громкие дела, в том числе дело об убийстве Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой, в котором у убийц были покровители на верхних этажах власти. Его назначение на генпрокурорскую позицию после одиозного Чайки выглядело едва ли не самым бесспорным кадровым решением путинского Кремля за всю его историю. И, чтобы не разочаровываться в Краснове-следователе, давайте считать спорным вопрос, сам ли он вышел с этой идиотской инициативой про геноцид, или он действует в интересах того же кружка высокопоставленных историков-любителей (Мединский? Тихон? Нарышкин? Гоблин-Пучков?), которые не раз подставляли самого Владимира Путина (последний раз – с Малютой), но которые при этом крайне влиятельны и приближены к первому лицу.

Едва ли есть что-то омерзительнее гуманитарной дискуссии, в которой одна из сторон может подкрепить свои аргументы самой грубой силой, но эту омерзительность традиционно смягчает вечный парадокс – да, под дулом изобретения полковника Кольта оппонент вооруженного историка, скорее всего, признает свою неправоту, но этому признанию будет грош цена, и как только револьвер выпадет из рук победителя, с револьвером куда-то провалится и его правота. Чувствительные эпизоды национальной истории не стоит трогать прокурорскими руками, но, как уже было сказано, этим людям давно плевать на то, как они выглядят, и история для них – не более чем отжатый актив.

Но даже с этой точки зрения – отжатый актив ведь чего-то стоит, зачем же они его портят? Как будто нужно искать психологическое объяснение – сами понимают, что завладели им не по праву, ну и, как говорится, не доставайся же ты никому. Была действительно чуть ли не единственная бесспорная общенациональная скрепа, оставшаяся с прошлых времен – война и Победа. Забрали, реновировали, поставили себе на службу – и удалось ведь, сработало.

Во многом секрет успеха путинской политики памяти с войной как ее альфой и омегой до сих пор заключался именно в сознательном отказе от любой конкретики, точка консенсуса описывается буквально одним-двумя предложениями – «Гитлер напал, мы победили», – и любое углубление в детали вредит консенсусу; в этом (но, пожалуй, только в этом) путинский культ Победы наследует советскому, который очень четко зафиксирован в культурном каноне. Единственное ориентированное на широкие массы советское произведение, показывающее войну как огромный исторический процесс – это киноэпопея «Освобождение», действие которой начинается только в 1943 году, потому что о более ранних событиях рассказать по-советски было невозможно в принципе (а более трагические, чем в среднем по войне, эпизоды становились частью общенациональной памяти лишь стараниями литераторов-энтузиастов, преодолевавших сопротивление красновых и бастрыкиных своего времени – так было и с Брестской крепостью, и с блокадой Ленинграда, и со Ржевом, и с Бабьим Яром, и много с чем еще). За вычетом «Освобождения» весь советский канон – от «В окопах Сталинграда» до фильма «Сталинград», от романа «Живые и мертвые» до «Утомленных солнцем-2», от «Баллады о солдате» до пригожинского «Ржева», – предусматривает описание как можно более локального, незаметного в общих масштабах эпизода войны – маленький участок фронта, на нем советские солдаты совершают свой подвиг, все остальное остается за кадром и не может попасть в кадр – именно на умолчании и держится бесспорность советского взгляда на войну.

И теперь путинское государство само отказывается от этой бесспорности и сознательно, причем безо всякого реального повода, превращает войну в предмет вообще никому не нужного спора и никому не нужных уголовных дел.