– лоялист в нем представляет власть, систему, а критик власти (в большинстве случаев) себя и только себя. За себя отвечать несопоставимо проще. Критик власти побеждает уже в тот момент, когда лоялист соглашается на этот спор.
Очевидные, в общем, правила, сложившиеся давным-давно, и во многих случаях действующие до сих пор. Во многих, но уже не во всех. Война изменила общественную архитектуру, она упразднила не только системных либералов как сущность, она сделала невозможным даже простого честного гражданина, вслух оппонирующего власти – его правота ограничена теперь новыми уголовными статьями, и чтобы не нарушать закон, ему нужно молчать. А те, кто не молчит, весь прошлый год посвятили тому, чтобы найти себя где-то вне пределов досягаемости отечественного репрессивного и административного аппарата, потому что сегодня критиковать Путина получится, только если он (ну не сам, а его система) тебя в ответ не уволит, не посадит, не убьет.
Где искать себя – да, в общем, много где. Даже с учетом пониженной терпимости украинских и западных институций к россиянам как таковым, военный год сохранил многие прежние и добавил новые возможности для антипутинских медийщиков, художников, интеллектуалов. Русскоязычные медиа, неправительственные организации, университеты – кто хотел себя найти, тот нашел, не у дел никто не остался. Некоторым (таким, как Марк Фейгин) удалось даже встроиться в украинское медийно-интеллектуальное пространство, большинству – во вновь выстроенное русскоязычное западное. Тот, кто до войны сидел в московской студии «Эха», сидит теперь в берлинской студии «Бильда», говорит примерно то же, что и раньше, и, наверное, чувствует себя примерно так же, как раньше.
Другое дело, что оснований ни чувствовать себя, как раньше, ни говорить, как раньше, на самом деле нет.
В московской газпромовской студии ты со своей неприятной для режима правдой – фрондер, даже борец, субъект противостояния, но и даже игрок; понимая, где у власти «двойные сплошные» (стоит помнить, что это конкретное выражение – из опыта системной, но при этом даже сейчас не сервильной редакции РБК), ты либо виртуозно балансируешь на их грани, либо, играя ва-банк, отмораживаешься и сознательно уходишь в несистемщики (как из того же РБК ушел Роман Баданин, ставший первым «нежелательным» из российских журналистов). Там – неровный рельеф, там – пространство для выбора, там – да вообще-то свобода. Понятно, что относительная, но знали ли вы другую?
И ты принес эту свободу в берлинскую студию, но как ее в ней расположить? Ругать Путина теперь для тебя – не фронда и не риск, это теперь твоя работа, и от прежнего нонконформизма само собой отваливается ключевое «нон». Двойные сплошные теперь другие – как будто более комфортные для тебя; да, ты не имеешь теперь права защищать российское государство и не имеешь права обижать украинцев – ничего особенного, тебе ведь и самому никогда не хотелось ни того, ни другого. Но запрет от желания в действительности не зависит никак, запрет всегда будет выше желания по определению, и это значит, что твоим желанием можно пренебречь. Наверное, тебе повезло, что в этот раз оно совпало с запретом – но ты ведь понимаешь, что это очень необязательное совпадение, буквально – повезло сегодня, а завтра может не повезти.
Если охранитель и критик режима поспорят сегодня, охранитель будет так же уязвим, как и раньше – бери слабые места системы и гоняй по ним охранителя. Но по сравнению с довоенными временами изменилось положение критика – во многих (если не в большинстве) случаях он уже представляет не только самого себя, и неловкого молчания, для которого раньше у него не было поводов, добиться теперь не сложнее, чем у охранителя. Раньше российскому режиму оппонировал «я», теперь – «мы», и к этим «мы» вопросов хватает, и даже если они в среднем гораздо менее болезненные, чем вопросы к защитникам Путина – тут существеннее, что вопросы есть. Раньше их не было в принципе.
Само игнорирование сменившегося контекста гарантирует неловкие ситуации – такие, как с историческими роликами Зыгаря. Представим, что какой-нибудь преподаватель московского истфака сегодня выступает с удивительным открытием насчет того, что так называемое славное историческое прошлое России на самом деле не такое и славное, а наоборот, череда злодеяний и безобразий, основанных на деструктивной традиции нашего имперства и векового рабства. Его, наверное, уволят, накажут и будут ругать в телеграм-каналах – он диссидент, он бунтарь, он герой. Можно даже не фантазировать про гипотетического историка, а вспомнить конкретного Кирилла Александрова, поплатившегося академической карьерой в России за не совпадающий с казенной точкой зрения взгляд на советский коллаборационизм во Второй мировой войне. Все ли понимают, что если бы свою диссертацию он писал не в российском университете, а в каком-нибудь буэнос-айресском обществе ветеранов РОА – грош бы ему была цена, да и нам бы в голову не пришло запоминать его имя? Чего бы стоил «Один день Ивана Денисовича», выйди он в не в «Новом мире», а в эмигрантском издательстве, которое и без того наштамповало антисталинской литературы на годы вдумчивого чтения?
Так и тут – разоблачительный мультик про Екатерину II, снятый хотя бы на «Союзмультфильме», был бы и бунтом, и интеллектуальной честностью, а если ты выступаешь от имени (все грантодатели указаны в титрах) организаций, которые и без тебя к Екатерине всегда были не очень – ну и кто ты? Максимум – пиарщик, и тут прав ты или нет, значения не имеет. Если есть вопросы к тому, что транслирует пиарщик, задавать их надо его начальству. И именно это главная перемена, связанная с эвакуацией довоенной свободы из московской студии в берлинскую – спасали свободу, а растеряли субъектность. И, видимо, добывать ее нужно заново – как в России, фигой в кармане, умением говорить «нет» начальству, ежедневной борьбой за то, чтобы «я» не растворялось в «мы», и чтобы те, чье мнение что-то значило в России, не превращались в безликую обслугу фондов и советов, обозначенных в титрах. Понятно, что не все смогут быть как Маша Гессен, но стремиться лучше именно к тому образцу, который демонстрирует она, а не новые конформисты.
19 мая 2023
Китайский спецпредставитель Ли Хуэй ездит со своей «формулой мира» по Европе, и с каждым днем ему там все теснее – варианты мирного российско-украинского урегулирования настойчиво предлагают лидеры африканских стран, папа римский, даже венгерский премьер Орбан предлагает площадку для переговоров. С российской стороны об отказе говорить с Украиной заявляет в своем телеграм-канале Дмитрий Медведев, которого никто всерьез не воспринимает,
