– удобнее будет согласиться с версией про талантливого человека, наделавшего ошибок, и ломать себя, делая вид, что все в принципе нормально. Между «поддержим Путина, иначе придут бандеровцы и ЛГБТ» и «поддержим Путина, иначе он нас поубивает» разница все-таки есть; заложническую природу лояльности можно было подозревать и раньше, но убийство Пригожина впервые доказывает ее так наглядно – не на выборе, но на отсутствии его, подкрепленном насилием, все и держится. Евгений Пригожин становится символом этого отсутствия выбора, фактурная и сама по себе (в смысле – даже при жизни) страшная жертва как образ, пожалуй, даже убедительнее любого палача. При жизни служил, послужит и после смерти, лишние функции – то, что Путин перечислял, нефть, газ, драгметаллы и камни, ну и военные дела, конечно – отваливаются, остается только страх, но оказывается, и не нужно ничего кроме страха, его одного достаточно, чтобы все работало и шло по плану.
28 августа 2023
Когда стало ясно, что Путин навсегда, в моду вошли разговоры об оттепели – не как об эпохе, которая сменит путинскую, а как о надежде на прижизненную модернизацию, которая однажды обязательно случится, может быть, по результатам борьбы башен, может, под воздействием внешних факторов, может, еще по какой-нибудь причине, ну и прямо скажем, признаков оттепели на каждом этапе хватало – то Ходорковского выпустят из тюрьмы, то либерала Кириенко назначат в Кремль вместо консерватора Володина, то какой-нибудь митинг, вопреки ожиданиям, не разгонят, много чего было вплоть до самой войны, которая, конечно, доказала, что все оттепельные ожидания были пустыми и вредными, и чем ждать добровольной либерализации режима, лучше думать, по крайней мере, о табакерке (ну или на выбор – о военном поражении, о распаде государства, да много вариантов), но сейчас-то, полтора года спустя, когда не оправдалась ни одна из радикальных надежд, возвращается прежняя нерадикальная. Не будет Путина, власть достанется «Собянину-Мишустину», они будут вынуждены ослабить какие-то гайки, и это станет окном возможностей для нынешних антипутинских кругов. Звучит уныло, но ведь нет большого выбора.
Оттепель, то есть либерализация сверху силами одиозных функционеров прежнего режима – это действительно единственный доступный нам исторический опыт выхода из диктатуры. Сам по себе термин, взятый из заглавия повести Ильи Эренбурга, содержит своего рода секрет, отчасти опровергающий общее представление об оттепели как о синониме хрущевского десятилетия – повесть вышла в 1954 году, даже не в начале эпохи, а на рубеже, до эпохообразующего ХХ съезда оставалось два года, и разумнее оттепелью считать именно переходный период, а не новую эпоху (показательно, что многие знаковые культурные явления, ассоциируемые с оттепелью – это уже ранний Брежнев, по крайней мере, до Праги, ну и странно считать время публикации «Мастера и Маргариты» или фильма «Июльский дождь» застоем), сам же хрущевский период как время свободы воспринимать можно только в сравнении с запредельно несвободными сталинскими временами. Массовое освобождение из лагерей и реабилитация – да, возвращение депортированных народов – да, публикация «Ивана Денисовича» – тоже, но в остальном-то. Абсолютно сталинская расправа над Берией, танки в Будапеште и Новочеркасске, антирелигиозная кампания, расстрел Рокотова, травля Пастернака, «пидорасы» в Манеже, Карибский кризис на грани ядерной войны, и даже гагаринский прорыв в космос, который трудно оценивать как что-то плохое, рифмуется скорее со сталинских времен рекордами летчиков и полярников, когда днем все рукоплескали Чкалову, а ночью по дворам шнырял воронок.
Мечтая об оттепели, не нужно игнорировать определяющее ее свойство – избавившись от самых зловещих своих черт, тоталитарная диктатура так и осталась тоталитарной диктатурой. Часть ее ресурсов оказалась брошена на десталинизацию, и это, безусловно, хорошо, но в отношениях с человеком и с обществом власть как была безжалостна и бессовестна, так и осталась. На выходе же из эпохи единственным неосопоримым ее достижением оказалась возможность мирной отставки Хрущева, когда ниспровергнутый вождь ушел не на казнь и не в тюрьму, а всего лишь на дачу под какое-то подобие домашнего ареста.
Дальнейшее принято воспринимать как двадцать лет реакции – все оттепельные достижения оказались сведены к нулю, общество вернулось пусть и не к сталинской, но все же несвободе, надежды оказались растоптанными, а поколение – потерянным. Когда наступит перестройка, Эльдар Рязанов напишет – «Всего на жизнь свобода опоздала». Ну и вот давайте за Рязанова и зацепимся – на самом-самом оттепельном съезде КПСС (XXII в 1961 году – гораздо радикальнее с точки зрения десталинизации, чем ХХ пятью годами ранее) Михаил Суслов с трибуны обрушился на его фильм «Человек ниоткуда», картину запретят через несколько дней после премьеры, и вот ее-то свобода буквально опоздает на жизнь – когда в конце восьмидесятых эта шестидесятническая сатирическая комедия выйдет на экраны, она никому уже не будет нужна.
Но «Человек ниоткуда» – последний запрещенный фильм Рязанова. Свой статус самого народного режиссера Рязанов завоюет именно в годы брежневской реакции. Застой гораздо несвободнее оттепели, но представить себе, как Суслов громит с трибуны партсъезда «Иронию судьбы», невозможно в принципе – при Хрущеве так было принято, при Брежневе нет. На «Обнаженную» Фалька Хрущев в Манеже орал, что это голая Валька – когда спустя пятнадцать лет тот же Фальк будет висеть на выставке «Москва-Париж», Брежнев пройдет по залу с радостной улыбкой – еще бы, это же советское искусство, уважаемое и ценимое на Западе.
Оттепель закончилась, ревизии подверглись главные ее завоевания, и до сих пор кажется бесспорным, что если при Хрущеве было можно ругать Сталина, а при Брежневе нельзя, то и свободы стало меньше, и все до сих пор так и живут с этим представлением о свободе, не обращая внимания, что и паспорта колхозникам раздали при Брежневе, и (несвободный, но в оттепель-то вообще никакого не было) выезд для евреев начался при Брежневе, и Таганка с Высоцким – символ именно брежневского времени, и кино Тарковского едва ли было возможно при Хрущеве, и проза деревенщиков (или Трифонова, или Окуджавы), и букварь Генриха Сапгира, и эстрада с Пугачевой и вестернизированными ВИА. С хрущевским Будапештом, конечно, рифмуется брежневская Прага, но вместо Карибского кризиса у Брежнева была «разрядка», замирение с ФРГ, переходящее в дружбу, Хельсинкские соглашения, невозможная в пятидесятые интеграция СССР в мировую экономику. Да, в 1962-м напечатали «Ивана Денисовича», а спустя десять лет это было невозможно, но даже с учетом этого – очевидно, что СССР семидесятых был несравнимо ближе к «нормальной стране», чем СССР времен Хрущева.
Это не делает Брежнева ангелом, конечно, и советской сволочью он быть ни в
