обнаружилось родство душ. Родственную душу прописали на родительской территории. А через два дня любимая и единственная дочка подала на родителей в суд, чтобы получить законное право на жилплощадь, в которой ей, собственно, никто и не отказывал. Робкие родители сроду не бывали в суде. Мама плакала и показывала фотографии ангела в колыбельке. Папа мял в растерянности галстук. Он сгорбился от неожиданного позора, который свалился на его неподготовленные плечи, как грязный мешок. Спокойными были только родственные души.
— В нашей стране, — говорили они, — молодежь имеет все права. Право на образование, право на труд, право на самостоятельную жизнь. Мы хотим начать самостоятельную жизнь, и нам нужна жилплощадь!
— Но если вы так рветесь к самостоятельной жизни, начните ее, как ваши папа с мамой, с палатки, с общежития, с труда, который приносит все жизненные блага, в том числе и жилплощадь…
— Да? — саркастически вопросили родственные души. — Молодежь окружена заботой? Окружена! И катитесь с нашей территории ко всем чертям!
И папа с мамой покатились. Мама пристально рассматривала ангелочка в колыбели и никак не могла понять, как из ангелочка вылупилась мерзавка без чести и совести.
А суд развел руками: все законно. Имеет право на жилплощадь? Имеет…
Хищные души норовят урвать бесплатный кусок. Они пользуются для этого нашими законами и нашими словами.
Хищное мурло мещанина просовывается во все щели. И все, что это мурло заглатывает, оно заглатывает, не нарушая ни одного пунктика кодекса. Мещанин — это существо, извлекающее для себя выгоду прежде всего при помощи закона. А суть закона для него в форме. Только в форме.
Они ходят среди нас, посвечивая фосфорическими волчьими глазами, одни из них машут веерными ресницами, другие поражают скромным видом, они вползают в душу, льстят и подличают до того желанного часа, когда при помощи достигнутой всеми способами законной справки смогут запустить свои когти в чужое добро и изломать чужую жизнь!
1959
Частная собственность
Когда разлучаются двое, берутся за руки они и идут в суд делить имущество.
Зачитывается письмо истицы: «Когда я переходила жить в дом ответчика, я привела в его хозяйство дойную корову шести лет, перину, подушку, ковер, четыре венских стула, молочное ведро — всего на сумму 5700. То, что корова была мною введена в хозяйство ответчика, подтвердят свидетели. Мною был представлен паспорт на корову».
Каждый (каждая) вводит в хозяйство ответчика (ответчицы), что может. Некоторые вводят дома, некоторые — автомобили. Одни вводят подписные издания, другие — приусадебную землицу. Кто вводит поросенка, а кто уже законченную свинью. Затем введенные предметы обрастают предметами, которые нажиты совместными усилиями, и делить их становится все труднее.
Суд тщательно изучает стоимость добра, вычисляет процент амортизации, ибо амортизация есть суровый спутник совместной жизни. Суд делит две чайные ложечки на общую сумму в шесть рублей минус двадцать процентов амортизации. Потом суд делит продукты питания: сорок картошек — истице, сорок картошек — ответчику. Режется пополам сало, раскатываются в разные стороны кадушки с совместными огурцами и семейной капустой. И уже трудно определить принципиальность разногласий, с которой огурцы относятся друг к другу.
Так дробятся материальные ценности.
Духовные ценности тоже дробятся. Но их дробить труднее. Особенно трудно дробить такую духовную ценность, как, например, собрание сочинений Бальзака в пятнадцати томах. Восьмой том всегда находится под угрозой быть разорванным пополам. Поэтому истцы и ответчики делят Бальзака в условных единицах. Скажем, в переводе на пшено. Бальзак может идти на вес — за килограмм Бальзака три пуда пшена. Некоторые, например, оценивают тридцать томов Диккенса в четыре сырокопченых окорока либо в восемь пудов печеного хлеба. Один истец в момент раздела предложил ответчице за патефон и шесть пластинок Глеба Романова одинокую козу. Он был человеком с интеллектуальными запросами, и коза его в этом смысле не устраивала. Он шел на явную жертву, поскольку коза давала молоко.
Мышиная обывательская возня опутывает суды паутиной. Суды разбирают дела о выеденном яйце, о рукавах от жилетки, о диванах с клопами и о клопах без диванов. Тупая ожесточенная жадность, первобытная ограниченность овладевают мещанином, когда речь заходит о его добре. Добро превращается в зло. Стяжательские страсти одурманивают, как опиум, оглупляют и превращают человека черт знает во что.
Конечно, дело не в имущественных разделах. Я начал с них потому, что суд — это пробный камень взглядов человека на жизнь.
Человеку свойственна гордость. Один гордится тем, что сын его — верхолаз и строит десятую домну. Другой гордится дочерью, которая спасла от смерти тяжелобольного. Люди гордятся своими знаниями, своим делом, своими принципами. И вообще, есть чем гордиться на нашей земле. Об этой здоровой человеческой гордости пишут в книгах и печатают в газетах.
Теперь представьте себе высокое моральное удовлетворение обладателя десяти бочек соленых огурцов. Представьте себе святые принципы человека и гражданина, который выкармливает скотину печеным хлебом. Представьте себе великое самоуважение, вызванное тем, что удалось облапошить земельные органы, милицию или горсовет. Или просто своего ближнего.
Смешно? По-моему, не очень.
Я обращаю пристальное внимание любопытного читателя на священные надписи, украшающие пригородные и городские калитки: «Во дворе злая собака». Присмотритесь, с какой уважительностью, с каким художественным вкусом выполнены некоторые из них. Это вам не просто предупреждение — это демарш, это категорическое заявление о стиле жизни, избранном за калиткой. Обычно в такие калитки никто не ходит. Там неинтересно. Но табличка призвана вызывать у прохожих путников великое почтение. Один холодный философ дописал на табличке мелом: «…и беспринципная». Он был прав: какие уж там принципы могут быть у злой собаки!
Страсть отгородиться от мира обуяла обывателя. Что он там делает за своими тесовыми воротами? Неужели так-таки врастает в светлое завтра?
Груз собственности расплющивает в лепешку человеческое достоинство.
В одном волжском городе два соседа начали грандиозный процесс, вызванный принципиальным разногласием: в какую сторону открывать калитку. В процесс были втянуты высшие инстанции.
Обывателю нравится, когда его мышиными делами занимаются высшие инстанции. Ему кажется, что советская власть существует для того, чтобы опекать его стяжательские взгляды на жизнь.
Меня всерьез занимает проблема частной собственности. Мне хочется провести научный водораздел между тем, что следует называть частной собственностью, а что — личной. Огурцы, несомненно, личная собственность, как и Бальзак или корова шести лет или коза.
Но на одном процессе судьи как-то пропустили мимо ушей чистосердечное заявление бывших любящих сердец.
