О. Ковалевская.
«Смотришь из окна, — пишет Н. Степанова из гор. Бабушкина, — у одной семьи в три человека — два автомобиля. Зачем два? Неудобно, по-моему, пока еще и один не у всех».
Им удобно, тов. Степанова. С двумя им удобнее. Удобно под видом «дарственной» на домик продавать национализированную землю, на коей данный домик стоит.
А обществу это неудобно! И надо говорить об этом громко, во всеуслышание.
«Ваши „пациенты“, — пишет мне москвич В. Скалдин, — восприняли вас настороженно и, конечно, ищут любого удобного случая избавиться от ваших беспокоящих их нападений».
Иначе и не должно быть. Но едва ли они чего-нибудь добьются, эти самые «пациенты». Говоря словами Маяковского, надо поднимать ярость масс за коммунизм. И ярость эта — не следствие какого-нибудь фельетона, а проявление великой веры в коммунистические идеи, великой ленинской справедливости на нашей земле!
Москвич А. Огородников сообщает, что жена некоего Горбунова, «агроном-садовод, увлекшись своим садом, бросила работать в колхозе». Есть такие люди, торопящиеся содрать с доброй советской власти как можно больше, чтобы потом отгородиться от нее ее же ловко использованными законами.
Письма идут одно за другим. Это письма честных тружеников, глубоко заинтересованных в процветании нашей земли. Они прекрасно понимают, что мешает нашему движению вперед. Они не просто возмущаются мышиной возней обывателя. Они вносят конкретные предложения, что нам делать с продукцией наших садов. Они требуют, чтобы общественность взяла на себя подлинный контроль над частнособственническими инстинктами.
И в этом — залог крепкого здоровья нашего общества.
1959
Мурло мещанина
1
Заново перечитывая редакционную почту, я наткнулся на письмо, уже погашенное ответом автору, пронумерованное и утихомиренное вечным покоем редакционного архива.
«Я напомню Вам учение Дарвина, — пишет гражданин Вольнов С. И. из одного хлебородного южного города, — я напомню Вам учение Дарвина, по которому процесс развития жизни опирается на эгоизм личности. Отнимите у живых существ эгоистические эмоции, и жизнь остановится, начнется вырождение. Таковы всесильные законы эволюции».
Я глубоко уважаю всесильные законы эволюции, и если бы какой-нибудь нахал вздумал отнимать у бедных живых существ их эгоистические эмоции, — общественность ударила бы его по рукам. Гражданин Вольнов С. И. показался мне нежным покровителем животных, который в свободное от общественно полезного труда время разводит золотых рыбок.
«Что же такое эгоизм, — пишет гражданин Вольнов, — что же такое эгоизм, как не проявление материальной силы, как не стремление к собственности в любой ее форме?» «Известно, что понятие собственности присуще и животным».
Вот тут я немного запнулся. Я осмотрелся вокруг и хотел спросить соседскую кошку — существо довольно живое, — каким именно видом собственности ей хотелось бы владеть. Я подозрительно покосился на Шарика, предполагая, что в его конуре уже хранится сундук с лично принадлежащим ему нежно-голубым габардином. Я прислушался к чириканью птички воробья и понял, что этот маленький негодяй требует доходной должности при казенном месте. Кошка — эта мерзкая носительница всеядного кошачьего мировоззрения, Шарик — этот скупердяй и собственник, воробей — этот наглый карьерист — стали мне противны. Меня утешало только то, что они не люди.
Но следующие строки письма убедили меня в том, что я рано утешаюсь. Гражданин Вольнов разъяснил, что такое собственность, и дал понять, что никакой он не покровитель животных, что плевать ему и на Шарика, и на воробья, и что он совсем другой покровитель…
«А собственность, — пишет гражданин Вольнов, — это — свобода духа, это — более или менее — возможность совершать деяния, и притом не по указке кого-либо извне, а по своему собственному влечению. Такая деятельность называется творческой деятельностью, и она не подчиняется общественному контролю; в ее основе лежит свободный интеллект, который, в свою очередь, опирается на свободное владение материальными благами. А отсюда вытекает и противоположное суждение — всякую попытку подавить или ограничить собственность необходимо рассматривать как действие, направленное к подавлению человеческого духа».
Итак, гражданин Вольнов рассматривает всякую попытку подавить или ограничить собственность как действие, направленное к подавлению духа живого организма. Это очень мило с его стороны. Он довольно успешно оперирует пятью разрозненными словами из Дарвина и шестью из Карла Маркса. Это свидетельствует о его несомненном материальном мировоззрении. Я говорю «материальном» потому, что имею в виду ту самую материю, о которой печется гражданин Вольнов. Эта материя создает мировоззрение застрявших в нашем обществе живых существ, наиболее начитанным из которых до зарезу хочется подковать свои сундуки марксистскими подковами.
А потому марксистскими, что откровенное капиталистическое мировоззрение никак не котируется в нашем обществе, и, чтобы протащить это мировоззрение, его носители приспосабливаются. И наивное желание подковаться именно при помощи слов из марксизма вскрывает полную несостоятельность их мировоззрения. Они хотят принять «приличный вид» и говорят о материальности мира. Но из их материи шьются только те самые свои рубашки, которые, как известно, ближе к телу…
Собственность, пишет гражданин Вольнов, «наполняет человека трепетным ощущением личного торжества над объективным миром». И это уже соловьиная трель, пропетая от имени всех, кто присосался к доходному месту, вкусил казенного пирога или стяжал, не попавшись.
2
Итак — собственность.
Свекровь подарила невестке на свадьбу килограмм золота. На юную шею надели цепи, а девичьи руки заковали в браслеты. Впрочем, пострадавшая не сопротивлялась.
Два с половиною фунта толстого металла остались в семейной шкатулке. Там же остались подарки, принесенные гостями. Если вычесть из их стоимости стоимость водки, которую усвоили гости, — получится явный барыш. Это было торжество собственнической этики.
Золото почему-то считается благородным металлом, хотя ничего благородного никогда с ним не было связано. В мрачных закутках лежит этот общественно полезный стройматериал, лежит, облизываемый свекрухами и тещами, и соблазняет «эгоистические эмоции» юных недоумков.
Эти закутки еще существуют. О них пишут фельетоны, над ними снисходительно посмеиваются конферансье.
Скупой Рыцарь читал над своими сундуками монологи, написанные идеальным ямбом. Это было красиво и жутко.
Мстительный Шейлок вычитал фунт живого мяса в счет долга. Это вызывало гнев.
Время обкорнало златолюбцев. Нынешний обыватель мелок и противен, как крыса.
Я говорю о нашем советском обывателе, об этом диковинном анахронизме, застрявшем на земле, с которой поднимаются космические корабли.
Недавно помер нищий старец. Под его матрацем нашли четверть миллиона. Он был ростовщиком. Он давал наши советские деньги нашим советским людям и драл феодальные проценты нашими же советскими деньгами.
Сотрудники ОБХСС могли бы поделиться научными сведениями о лицах, присосавшихся к Вторчермету
