верилось, что такое могло осуществиться, даже мечтать о таком не могли», – интервью Натальи Махониной, потерявшей мужа на войне и вместе с другими вдовами и сиротами побывавшей у Путина рождественским вечером, можно было бы считать разовым проявлением бестактности государственных медийщиков (даже если так сказала – показывать-то зачем?), но двух военных лет вообще-то достаточно, чтобы перестать удивляться таким вещам – было уже и «мечты сбываются» о костромском сироте, прогремело в свое время и «в память о сыне купили новенькую машину» («выезжает в первый раз – на кладбище»), совсем недавно маме погибшего солдата торжественно вручали мемориальный кирпич, ну и путинское «лучше, чем от водки», очевидно, задает рамки отношения к жизни и смерти, распространяемого вниз по всей вертикали, и сбоя здесь нет – смерть мужа или отца в новой государственной традиции оказывается началом не просто новой жизни, а новой жизни, наполненной всевозможными чудесами и приключениями вплоть до посещения новоогаревской конюшни.
Когда Путин встречается с родственниками погибших, журналисты обычно цепляются за то, что под видом родственников нам показали каких-то «провластных общественников», но одно другому не мешает – как будто нельзя быть одновременно провластной общественницей и вдовой; та же Наталья Махонина у себя в Балашихе человек знаменитый, возглавляет местный «комитет семей воинов Отечества» и даже заняла призовое место в конкурсе вдов участников СВО (да, в России проводятся конкурсы вдов!), исполнив песню Софии Ротару «Желаю тебе, земля моя». В не очень богатом корпусе «афганских» песен, добравшихся в позднюю перестройку до большой эстрады, есть несомненный шедевр, «Белый танец» Ирины Шведовой о невесте погибшего солдата, танцующей в одиночестве дома – «Вы, теоретики ратного дела, пусть это вам не однажды приснится, девочка белое платье надела и перед зеркалом стала кружиться», и вряд ли кто-то об этом думал, подбирая репертуар современной поющей вдове, но сверх меры оптимистичная песня Ротару, датированная теми же (но более ранними, андроповскими) афганскими временами, выглядит как символическая ревизия того, как в последние сорок лет воспринимались все локальные войны и «потери мирного времени». «Я вас туда не посылала», – устами военкоматовской тетки говорила советская родина солдатам, вернувшимся из Афганистана. «А я посылала, и это здорово, давайте радоваться», – спорит с ней Россия путинская, не просто не стесняющаяся смертей, но упивающаяся ими и празднующая их.
Знаковое (и, трудно отказать себе в удовольствии напомнить, спродюсированное пассионарным ныне Александром Роднянским) кино путинской эпохи об Афганистане, о героизме советских солдат в страшном и бессмысленном, потому что за считанные дни до вывода войск, бою под новый 1989 год – сейчас и оно кажется важным шагом к ревизии и самого прошлого, и свойственного ему отношения к смертям на войне. Украинская война – она ведь вся про выяснение отношений с прошлым, даже официальная риторика полна отсылок и к эпохе Бандеры, и к украинским девяностым, но не стоит зацикливаться на географической привязке. Сейчас Путин как будто перевоевывает и Афганистан, и Чечню, и собственные травмы – когда-то его царствование и началось со встречи с женами погибших военных, и та видяевская встреча не могла его не травмировать – женщины в зале кричали и плакали, Путин оправдывался, волновался; нынешние вдовы тогда ходили в школу или в детский сад, многие вообще не родились, но легко представить, что, выгуливая их теперь у себя на конюшне, он видит в них тех, давних, с которыми у него не получилось тогда разговора, и он, имея теперь несравнимо большие возможности, переигрывает ту видяевскую встречу заново, вытесняет свой прежний позор новым торжеством, спорит с собственным прошлым, одерживая над ним такую нужную ему победу. Несколько лет назад в ютубе завирусилась сентиментальная песня шансон-группы «Рождество» «Так хочется жить» – ее пели на концерте ко дню милиции, в зале был Путин, и он заплакал, и сейчас эти слезы, конечно, выглядят совсем иначе – может быть, он уже тогда понимал, сколько впереди смертей именно по его воле, и жалел себя, берущего грех на душу?
Впрочем, с этой терминологией, – грех, душа, – стоит быть максимально осторожными; система верований российского правящего класса и прежде всего персонально Владимира Путина давно остается едва ли не самым интригующим политическим (да и метафизическим) фактором российской реальности. Как-то давно уже очевидно, что они там не вполне христиане, а кто на самом деле – атеисты, сатанисты, сорокинские смертеебы, – непонятно, хотя определенность именно по этому вопросу дала бы ответы на многие, если не все, другие. Эпизоды соприкосновения Путина с человеческим горем, источником которого является он сам, как будто приоткрывает завесу тайны, но что мы за ней видим – эклектичное сочетание дурно истолкованного монархизма, советской мифологии ВОВ, каких-то, вероятно, суеверий, но не более того. Интереснее, конечно, подозревать в его поведении мистицизм, загадочность, какие-нибудь метафизические аналоги того, что в межвоенный период было модно называть «хитрым планом», но более правдоподобным кажется, что там все-таки пустота и нет ничего, кроме медийно-политтехнологического цинизма и, вероятно, действительно неосоветского реваншизма, основанного на том, что и в Афганистане воевали правильно, просто недоучли эмоциональный фактор – была бы власть приветливее с вдовами, сейчас бы и Афганистаном гордились. Не стоит романтизировать маньяков, не стоит наделять их сверхчеловеческими качествами – понятно, что это идет от очевидного «они не такие, как мы», но романтическое объяснение будет ложным. Да, они не такие, как мы, – но они хуже нас, обычных людей, годы бесконтрольности и безнаказанности сделали их моральными уродами, и все, что кажется загадочным или необъяснимым в их поведении, есть не более чем проявление этого уродства. Даже среднестистический сатанист устроен сложнее и интереснее, чем Владимир Путин.
10 января 2024
Что полностью куда-то ушло, пропало за два военных года, и что было почти бесспорным и всеобщим поначалу – ощущение скорой развязки, ожидая которую, можно задержать дыхание (условно – уехать в Казахстан на пару месяцев, а там видно будет) и при этом не задохнуться, потому что вот-вот все закончится, и снова можно будет дышать. Развязки не случилось, война то ли затянулась, то ли, если судить по линии фронта, замерла, дыхания уже никто не задерживает, потому что сколько можно – ясно уже, что все надолго, и даже если перестанут стрелять, Путин никуда не денется, и нужно исходить из этого.
Ожидание развязки сменяется сосуществованием, но в наших условиях сосуществование – вещь слишком размытая; понятно, что зет-патриот, антипутинский эмигрант и представитель «молчаливого большинства» сосуществуют с Путиным по-разному, но
