Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Где ее искать – наверное, это такой неспортивный, читерский подход, но давайте – от злости, от ярости. К черту скорбные «спецэфиры» на привычных каналах – загляните туда, где, отвлекшись от празднования битвы за Коксохим, государственный медиабордель изобретает самые изуверские – нарочно, чтобы обиднее было, – формулировки, хочет, чтобы было больнее, чтобы было неприятнее; не стоит воспринимать произносимое ими дословно, их торжество не привязано к словам. Вот накануне, когда был удар по Белгороду – они же подбирали скорбные слова, но понятно было, что на самом деле значит их скорбь, привычный уже поиск морального обоснования для будущих убийств и не более того. Этому убийству они, конечно, будут радоваться, и всем следующим тоже, но в их торжестве – еще и такое саморазоблачение, что, помимо собственно смерти, которая, и это тоже давно заметно и понятно, приносит им высшее наслаждение, они любят смерть больше всего – помимо ее им очень важно, чтобы у тех, кому больно, было твердое ощущение безысходности. Безысходность, безвыходность – они ведь и сами без этого не могут, их упыриная мораль во многом на том и основана, что завтра не наступит, а если так, то можно ничего не стесняться и ни о чем не думать, наслаждаться признаками ада, в котором они по-настоящему дома и по-настоящему счастливы.

И правильнее смотреть сейчас именно на них. Не в прошлое, которое, вероятно, только сегодня (или ладно, 24 февраля 2022) по-настоящему закончилось, а в то сейчас, которое, вероятно, постепенно станет и будущим – тем, с которым кто-то уже внутренне готов примириться и идти в него, потому что ну а куда еще. Настоящее, в котором штурм Авдеевки служит фоном для срока Кагарлицкому, а интервью Карлсона оттеняет Киркорова в Горловке – куда в этот поток получилось бы втиснуть старомодную довоенную надежду? Надежда нужна другая, по-настоящему страшная, способная заглушить то их торжество, поводы для которого поставляются еще бесперебойнее, чем любой черный лебедь. Сегодня – можно мечтать о том, чтобы им было плохо, чтобы каждый из них дожил до того дня, когда уже они в своих московских гостиных или ямальских пыточных замрут на секунду с телефоном в руках, и потом еще раз заглянут в ленту – нет ли ошибки.

Бог с ней, с прекрасной Россией будущего – политические надежды подразумевают неизбежное разочарование и хотя бы поэтому лишены смысла. Лучше и честнее – надежды человеческие, личные, и эта грозная надежда только в такие дни и может быть сформулирована: пережить их всех, дождаться, когда они пожалеют и о своей войне, и о своих убийствах, и о своих словах, и о своей жизни.

Владимир Путин убил Алексея Навального – это не единственное преступление Владимира Путина, но, может быть, самое наглядное, потому что оно укладывается и в большое преступление, длящееся эти два года, и в саму философию путинских двадцати пяти лет, когда воспроизводство зла в каждый конкретный момент оказывается самым бесспорным объяснением любого действия, любого поступка – когда-то оно могло звучать экстравагантно, но уж сейчас-то – да, тут уже и гипотетически не может быть благородной исторической миссии, тут давно зло ради зла. И сейчас, когда оно торжествует так сильно – какая может быть мечта, кроме той, чтобы однажды оно отступило, проиграло, сломалось? Стоит жить, чтобы дождаться этого. Надо дождаться.

19 февраля 2024

Говорят, в этой войне у российской стороны нет образа победы, и когда Путин в телеграмме генералу, взявшему Авдеевку, пишет – «Вечная слава героям, павшим в боях при решении задач специальной военной операции», прямо видишь, как они это сочиняют, как мучаются – за что воюем, за решение задач? И ладно бы только с этой телеграммой, два года ведь ищут, сколько уже навертели – коллективный Запад, англосаксы, нацисты, даже трансгендерные туалеты, но каждый раз оказывается проще именно сказать, против чего воюют, а за что – тут язык деревенеет, и ничего кроме «решения задач» не получается. Может быть, им нужна подсказка? Хорошо, можно и подсказать. Нет ведь большой интриги, нет загадки в том, как должна выглядеть их победа, и мертвый Навальный – самый понятный сейчас ее образ. В авдеевских руинах, на харьковском и запорожском фронтах, на сотнях километрах с севера на юг за свое торжество и за свое будущее бьется государство, только что замучившее в тюрьме знаменитого политика. Победа России – спрятанный труп. Победа России – стертые записи с камер наблюдения. Победа России – молчащие свидетели и ушедшие от наказания убийцы, и те в штатском, которые топчут и выбрасывают цветы на площадях – это тоже победа России, самый понятный и самый четкий ее образ, другой победы нет.

И тут напрашивается, конечно, гневно-оптимистический лозунг, подразумевающий самые недобрые пожелания такому государству, чтобы не победа ему, а наоборот, поражение, и чем дальше ты от места действия, тем легче будет это сформулировать – да и формулировали же не раз, желали пепла своему (который на самом деле не такой уж и свой) дому, писали пожелания на снарядах или в соцсетях, ну и всякое прочее – репарации, деколонизация и что там еще было. У Путина и так не было дефицита с вот этим «против чего воюем», и дополнительные аргументы отгружаются грузовиками на протяжении всех двух лет, соединяясь с неплохо усвоенным общественной памятью отечественным опытом тридцатилетней давности с войнами и беженцами по окраинам и нищетой везде, и международными новостями последних десятилетий – балканскими, ближневосточными, украинскими. Российское относительное благополучие, сложившееся в нынешнем виде уже почти поколение назад и, в общем, никак толком не задетое даже нынешней войной – да, оно само по себе убедительнее любой ценностной риторики, а в сочетании с давно культивируемыми страхами оказывается вполне применимо и к войне, и каждый, наверное, хоть раз слышал, а то и сам говорил, что даже если начинать не стоило, уж теперь-то, когда вон что нам грозит, останавливаться нельзя, и взятие Коксохима тем на самом деле и ценно, что спасает от крушения – даже не государства, кто о нем всерьез думает, – а буквально всех жизней, которые продолжаются и имеют значение, будучи привязанными к этому государству.

Кто сделал свой антивоенный и антипутинский выбор в эти два года, особенно – пожертвовав чем-то существенным, сочтет