— Можно мне купить воды для собаки? — спрашиваю я девушку-продавца.
— Простой воды? Из-под крана?
— Да, — говорю я. — Для собаки.
Она наливает воду в стакан и протягивает его мне.
— Это бесплатно, — говорит она.
Я благодарю ее и, стараясь не расплескать воду, иду по площади, мама встречает меня на полпути.
— Слава богу, — говорит она. — Ей же так жарко.
Мама останавливается и закрывает лицо руками. Она всхлипывает, я прижимаю ее к себе одной рукой. Другую, со стаканом, держу у нее за спиной.
— Разве у тебя может быть право только потому, что ты человек? — говорит она. — Право лишить собаку жизни, не дожидаясь ее естественной смерти? Я понимаю, она страдает. Но и ведь нас таких много, а мы все равно продолжаем жить.
Вода плещется в стакане.
— Это все потому, что лето такое, — говорит мама. — Она ходит кругами по дому, и из-за этой жары ей становится только хуже. Она сейчас все время лежит на полу в ванной, а это уже разве жизнь? Ей бы бегать по саду и копать ямки. Ты помнишь, что она всегда копала ямки?
— Помню, конечно.
— А как она однажды разодрала весь диван, помнишь? Так это только потому, что ей было скучно. Она не любила оставаться дома одна, вот и надо было ей что-то сотворить.
— Да, верно.
— Несколько раз она убегала, и мне приходилось искать ее. Я с ума схожу, когда она не слушается. Ведь собака никогда ничего назло не делает. Если она плохо воспитана, то это твоя вина. И все об этом знают. Вот почему человек и не может ненавидеть собаку. Ее можно только любить. Это самая чистая форма любви, которая только существует.
— Я понимаю, о чем ты, — говорю я.
— Вот сейчас она лежит там и через полчаса умрет, но ничего об этом не знает. Я бы хотела, чтобы она сама умерла. И чтобы мне не пришлось принимать это решение.
Она слегка отклоняется от меня. Я нахожу в сумке салфетку, даю ей, она вытирает глаза. Протягиваю ей стакан с водой, и мы идем к собаке. Она лежит на том же месте.
Мама ставит стакан перед ней и обеими руками наклоняет ее голову. Собака пьет воду, медленно, мама выливает остатки воды на асфальт, собака кладет туда язык.
— Хорошо, — говорит мама. — Хорошо, что ты попила этой чудесной воды.
Она сморкается.
— У тебя есть сигареты? — спрашивает она.
— Я больше не курю, — говорю я. — Могу купить тебе несколько штук в киоске.
— Нет, не надо. Обойдусь.
К остановке подъезжает автобус, из него выходит группа орущих молодых людей. Мы стоим и смотрим, как они исчезают в направлении к центру, дурачась и толкаясь.
— Нам же надо еще поесть, — говорит мама. — Хлеб сама пекла.
— Здо́рово.
— Ночью не могла уснуть, встала и испекла хлеб. С семечками подсолнечника.
— Ты что, совсем не спала?
— Совсем.
Она смотрит на собаку.
— Никто из нас не спал.
Она открывает сумку, достает пакет с едой и протягивает его мне.
— Поешь, — говорит она.
— Чуть позже, — говорю я.
— Ты можешь взять пакет с собой на работу. Потом ведь проголодаешься.
— А ты сама не хочешь поесть?
— Мне как-то не до еды сейчас, — говорит она.
Пакет с едой кажется мне тяжелым и теплым, я кладу его в сумку. Мама ослабляет поводок.
— Давай дойдем до набережной, — говорит она. — Разве не чудесно будет постоять и посмотреть на воду?
Собака поднимается, ее глаза полуприкрыты.
— Мне кажется, мы не успеем, — говорю я.
— Думаешь, не успеем?
— Нет, если честно. Это в другую сторону от клиники.
— Может быть, мне позвонить и сказать, что мы немного задержимся?
— Нет, мама, не нужно этого делать. Никому от этого лучше не будет.
— Ты права, — говорит она. — Так и есть.
Она стоит с поводком в руке и смотрит на собаку. Она сжимает и разжимает его, ее пальцы дрожат. Я обнимаю ее, она плачет. Две пожилые женщины проходят мимо и смотрят на нас. Собака снова ложится на землю. Асфальт перед ней немного влажный. Мама делает глубокий вдох и смотрит на меня.
— Представляю, на кого я сейчас похожа, — говорит она. — У меня под глазами тушь размазалась?
— Не сильно, — говорю я.
— Мне нужно зайти в туалет на станции, — говорит мама. — Пойдете со мной?
— Мы можем и здесь подождать, — говорю я.
— Нет, пойдемте вместе, — говорит мама.
Как только мы заходим в туалет, собака ложится на пол. Мама стоит перед зеркалом и вытирает нос. Я сажусь рядом с собакой, похлопываю ее. Она прерывисто дышит, заглатывая воздух.
Мама смотрит на меня в зеркало.
— Ты снова беременна, — говорит она.
Я киваю.
— По тебе сразу видно. Прости, что не радуюсь этому сегодня.
Она открывает кран и начинает смывать потекшую тушь под глазами. Я держу руку над собакой, не касаясь ее. Ощущение такое, будто от нее пар идет. Мама вытирает лицо и поправляет прическу.
— Тебе уже, наверное, пора на работу возвращаться, — говорит она.
Я снова киваю и встаю, помогаю собаке подняться. Протягиваю поводок маме, и мы выходим.
Жаркий воздух ударяет в лицо.
— Я буду мысленно с тобой, — говорю я.
— Знаю. Спасибо, что пришла.
— Ты все правильно делаешь, — говорю я.
Я присела на корточки перед собакой. Она виляет хвостом, немного поскуливая.
— Спасибо, что ты заботилась о ней, — говорю я ей на ухо. — Хорошая собака!
Потом встаю и улыбаюсь маме.
— Вот ты и попрощалась, — говорит она.
— Да, — говорю я. — Прощай.
Столовые приборы
].
Поначалу его захватил круговорот событий. Дома в Хорсенсе, во время учебы в гимназии, близость перемен ощущалась тоже, делались даже слабые попытки эти перемены осуществить, но то, что творилось в столице, превзошло все его самые смелые ожидания. Все в городе стояло вверх дном. Повсюду проходили демонстрации, протесты слышались если и не на улице, то в университете или Институте кинематографии. К последнему заведению он относился с особой симпатией, ведь продолжать учебу был не намерен, хотя имел отличные оценки, а по датскому языку вообще получил высший балл. Его больше привлекало изображение, и он с восторгом наблюдал, как слова утрачивают свое значение (или становятся все проще и проще), а интерес к изображению и передаваемому им смыслу повсеместно возрастает. Изображение было всем, изображение было самым современным выразительным средством. Поэтому ничего удивительного, что Кристиан устремился в район Кристиансхавн, где находился Институт кинематографии и где он с легкостью обосновался, когда начался захват зданий. Вскоре его знали все — не потому что было известно, кто он и откуда — тогда многих знали в лицо. Встречались, конечно, и знаменитости, которые постоянно попадали в объектив фотокамер, давая интервью прессе и делая абсолютно бескомпромиссные заявления.
Кристиан Бьернов приносил всем кофе, крутил ручку ротатора, доставал анашу, носился как угорелый туда-сюда, и, если у кого-нибудь из самых молодых сквоттеров — обычно у одной из девушек — случалась передозировка и она лежала, сотрясаясь от озноба за какой-нибудь случайно возникшей ширмой, Кристиан с готовностью садился рядом и брал ее за руку. И хотя никто еще не держал его за руку по-настоящему, он поневоле обращал внимание на всех юных и частенько красивых девушек, посвятивших свою жизнь молодежному бунту.
В чем же собственно состоял смысл происходящего — об этом Кристиан имел лишь слабое представление, вдобавок он не был уверен в том, что его соратники точно знают, чего собственно хотят. Просто витало что-то такое в воздухе, некая интонация, ощущение, некое дуновение неукротимой теплоты, направлявшей свои потоки каждому в спину и будто говорящей: «вперед! вперед! нужно действовать! давай!». А еще был такой плакат: «Вперед, товарищ, старый мир наступает на пятки!»
Подобные вещи были, по мнению Кристиана, поистине прекрасны: рисунок и этот призыв: «Вперед!». Мчаться вперед — вот чего ему, а с ним и всем остальным так хотелось. Нужно было лишь начать двигаться, и хотя никто точно не знал куда, но, во всяком случае, ясно было, куда нельзя возвращаться: назад к скуке, назад к тому миру, который оставили им предки, миру, полному обманов и трюкачества, войн и тюрем, двойных стандартов и подавленной сексуальности. Теперь все трахались без разбора, и, наверное, именно об этом мечтали старые авангардисты, отстаивавшие различные свободы, но так и не осуществившие свою мечту. Мечта исполнилась теперь, а если кто-то не верил, то можно было увидеть собственными глазами или полистать выходившие в то время книги, в которых груды молодых обнаженных тел совокуплялись на полу в большом помещении. Все вместе, одновременно. И хотя на лицах нельзя было разглядеть признаков восторга или наслаждения, главное было другое — они это делали.
