другими богинями Олимпа, которые решают кастрировать его и приковать к скале посреди океана[141]. Это наказание напоминает нам о двух других бунтарях: греческом титане Прометее и скандинавском боге Локи. Обоим суждено понести подобное наказание, будучи прикованными к горе за свои подрывные замыслы против власти богов. И Прометей, и Локи являются в своих мифологических системах верховными трикстерами; они оба ассоциируются с преобразующими силами хаоса и огня, которые отражаются в более поздних версиях Мома и особенно ярко проявляются в Джокере. Можно было бы предположить, что Бэтмен – это особое наказание для Джокера, неподвижная скала, к которой Джокер невидимо, но неизбежно прикован, судьба, которую шут Готэма не может ни преодолеть (убив Бэтмена), ни избежать (отказавшись от своей злодейской миссии). Как говорит Джокер в конце «Темного рыцаря»:
«Вот что бывает, когда непреодолимая сила сталкивается с неподвижным предметом… <…> Ты не убьешь меня из-за совершенно неуместной уверенности в собственной правоте. А я не убью тебя потому, что с тобой безумно весело!»
Хоть Мом и не зеленоволосый преступник-убийца и не грабит банки, он все равно похож на величайшего злодея Готэма, потому что судьбы обоих управляются одним и тем же неразрешенным противоречием между драмой и комедией. Их разрушительная энергия вырывается из взрывоопасной смеси смеха и слез, из которой они сделаны. Комическая сторона Мома все больше подчеркивается в позднесредневековой литературной традиции, которая подробней разрабатывает его комическую сторону. Не просто «плохой день», а долгий культурный процесс, включавший постепенную ассимиляцию трех промежуточных образов – шута, дурака и дьявола, – сделал из Мома Джокера[142].
Мом, шут-правдоруб
В позднем Средневековье и эпоху Возрождения шуты были профессиональными артистами, членами странствующих трупп скоморохов, менестрелей и трубадуров, которые выступали в европейских городах во время карнавалов и при дворах. Одной из особенностей профессии шута было то, что им разрешалось высмеивать всех и каждого. Таким образом, никто, даже принц (или выдающийся магнат вроде Томаса Уэйна), однажды став объектом насмешек, не мог жаловаться на его язвительные шутки. Поскольку это было специальностью Мома, он был признан высшим воплощением шутов и скоморохов, а также языческим покровителем их кочевой деятельности.
Однако память о второстепенном языческом боге, каким был Мом, наверняка угасла бы в христианской Европе, если бы несколько ученых в эпоху Возрождения не обратились к его покровительству. Сарказм Мома позволил им публично указать на неудобную реальность, которую власти хотели скрыть за пышным официозом речей. Эти гуманисты, несомненно, держали в уме «Совет богов» – комический диалог, написанный Лукианом из Самосаты (ок. 125 – после 180)[143], в котором Мом представляется строгим судьей, приверженным абсолютной честности:
«…все знают, что я невоздержан на язык и вовсе не могу молчать, если дело неладно. Я обличаю все и прямо говорю, что думаю, и не боюсь никого, не скрываю своего мнения из ложного стыда. Поэтому многие считают меня и несносным, и от природы доносчиком, и дали мне прозвище какого-то обвинителя от общества».
Несколько веков спустя Мом-обвинитель был возрожден как символ интеллектуальной смелости и свободы слова. Его сатиру использовали, чтобы разоблачить эгоцентричных тиранов, праздных аристократов и коррумпированных судей. Несомненно, Джокер считает, что играет схожую роль, когда осуждает лицемерие, царящее в Готэме, где богатые привилегированные элиты милостиво покровительствуют тем самым бессильным людям, которых они жестоко угнетают: «Вы все – система, которая так много знает: вы решаете, что хорошо, а что плохо. Точно так же вы решаете, что смешно, а что нет»[144].
В духе сатиры Лукиана в XV веке эрудит Леон Баттиста Альберти (1404–1472) написал удивительно современную философскую притчу «Мом, или о Государе» (1446). Здесь Мом изображен не только как мятежный анархист, одержимый идеей реформирования мира, созданного Зевсом (то есть государем), но и как политический диссидент, осуждающий испорченность и тщеславие как смертных, так и богов. Критика Момом божественного замысла продиктована его точным анализом человеческого общества и его несовершенств; но это приводит его лишь к временному изгнанию с Небес, поскольку Зевс приговаривает его к жизни в качестве бродяги. Мом, в отличие от Джокера, кажется искренне озабочен тем, как решить проблемы, которые беспокоят творение Зевса, больше, чем как подорвать его власть, поэтому, вернувшись на Небеса, бог насмешки снабжает правителя Олимпа полезными записями, содержащими политическую мудрость, которую он приобрел во время своего путешествия среди смертных. В то же время Мом мстит богам, изгнавшим его, подстрекая смертных использовать свои молитвы, чтобы помешать небесной механике, заваливая богов невероятным количеством жалоб и невыполнимых просьб. Мом, как и Джокер, – одинокий волк, движимый личными навязчивыми идеями, но иногда он становится тем самым «клоуном, который может создать движение»[145], поскольку у него невольно появляется все больше подражателей.
Спустя полвека после «Мома» Альберти Эразм Роттердамский (1466–1536) написал «Похвалу глупости» (1511), в которой Мом выступает защитником политической и социальной сатиры[146]. Роль Мома настолько значительна, что вместо того, чтобы изгнать его, боги Олимпа должны были приветствовать его язвительные комментарии как средство от их самодовольного образа жизни… по крайней мере, так утверждает сама Глупость, которая выступает в роли главного рассказчика, представляя точку зрения Эразма:
«Пусть лучше боги [Олимпа], однако, послушают о своих проказах от Мома, как нередко доводилось им встарь. Но они недавно разгневались и сбросили его на землю <…> за то, что он своим благоразумием нарушал их блаженство. <…> После изгнания Мома тем свободнее и веселее дурачатся боги, не страшась сурового цензора, – поистине с легким сердцем, как говорит Гомер»[147].
Примечательно, что окончательное оправдание искренних намерений Мома исходит от самой Глупости в замечательном тексте, который также является философской защитой безумия.
Мом, честный дурак
Общество рассматривает безумие либо как патологическое состояние, которое следует контролировать, либо как изоляцию (как, к сожалению, известно заключенным одного из самых строгих учреждений Готэма, лечебницы Аркхем), либо как форму отсутствия равновесия души из-за нетипичного образа жизни (что, возможно, испытала Харли Квинн во время своего своеобразного путешествия к радикальной эмансипации самой себя[148]). Обе интерпретации предполагают неспособность сумасшедшего соответствовать здравому смыслу и общественным нормам. Выходя за рамки этого обыденного взгляда, «Похвала глупости» изображает безумие как освобождающую, прогрессивную силу, служащую философскому разуму, истине и справедливости в противовес лицемерным речам прирученных академиков и куртизанок. Бессмысленная болтовня глупцов защищена от цензуры и репрессий, поэтому безумие представляет собой идеальный способ критиковать руководство, избегая судебного преследования и цензуры. Восхваление Глупости оправдывает окончательное отождествление Мома с Дураком, переросшим Шута. Нужно быть одновременно безрассудным и проницательным, как
