Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

о терактах в России выглядит зловеще именно с этой точки зрения. Уже, видимо, не получается звонить, нарушена прежняя связь, и о том, что какие-то «экстремисты» задумали гадость в праздничном скоплении людей, американское посольство в Москве предупреждает публично — и прежде всего своих граждан, которые по какой-то причине еще находятся в России. Какая здесь степень достоверности — да может быть, и никакой. В наше время ругательное слово «терроризм» в официальной российской риторике в большинстве случаев не имеет отношения к старому доброму исламизму, терактами сейчас в России называют прежде всего украинские атаки и диверсии (и на днях даже уничтожили одного антилукашенковского белоруса), и если учесть, что с российской точки зрения Украиной напрямую управляют США — это что же, они сами предупреждают о собственных планах? С прикладной точки зрения американское предупреждение смысла тоже не имеет, в России и так постоянно ждут взрывов, пожаров и беспилотников, вечный «оранжевый уровень», не сравнимый ни с каким 2004 годом. Как реагировать на американское предупреждение? Да никак. Жить за последние два года объективно стало опаснее, здесь ничего нового уже нет, дополнительных предупреждений не нужно. А Патрушев — он да, пусть переживает, что раньше бы американцы позвонили ему, а теперь не звонят. Возможно, это и было целью предупреждения.

11 марта 2024

«Если вы не будете заниматься политикой, политика займется вами», — неизвестного (гугл неуверенно выдает ссылку на Шарля де Монталамбера, а мы сделаем вид, что знаем, кто это) происхождения цитата, поводов вспомнить которую и согласиться с ней у ныне живущего поколения было предостаточно. Мобилизация, пандемия, пенсионная реформа, Болотная, теракты, дело Юкоса, дефолт 1998 года ну и так далее в глубь истории — в жизни каждого, наверное, был эпизод, когда вроде бы не интересуешься, а потом жизнь резко меняется, и ты такой — да, мол, надо было более внимательно следить за новостями.

Ну то есть как. «Надо было внимательнее следить за новостями», — вздыхает по дороге к Верхнему Ларсу 21 сентября 2022 года мужчина призывного возраста, а, скажем, одинокая женщина не вздыхает и никуда не едет. А четырьмя годами ранее за новостями, наоборот, та же женщина следила с замиранием сердца — ей на пенсию через год, а оказалось вдруг, что через шесть. А тот молодой мужчина, которому потом на Верхний Ларс — тот спокойно реагировал на реформу, потому что о пенсии не думает, да и не надеется ни на кого кроме себя. Да что пенсия — были же и более страшные вещи, хотя бы осень 1999 года, когда все обитатели московских панелек вдруг ощутили себя не просто уязвимыми, а обреченными — но только они; частный сектор даже в Подмосковье переживал те мрачные дни гораздо спокойнее.

Люблю вспоминать свое утро 8 августа 2008 года, когда новости о грузинской войне застали меня в зале ожидания челябинского аэропорта, и, глядя в подвешенный к потолку телевизор, я понимал, что с остальными в этом зале ожидания я нахожусь не на одной волне. Я внимательно следил за тогдашней политикой и был уверен, что война невозможна, поэтому новости меня потрясли. А все вокруг — наверное, не следили, поэтому и не удивлялись, ну да, война, а как же иначе. И кто из нас был более прав, и кому в этот момент было лучше? И что важно: какими бы разными мы ни были, ни от меня, ни от них в этот момент вообще ничего не зависело.

Такого, чтобы политическая новость в одночасье делила на до и после жизнь каждого, в нашей истории за тридцать три постсоветских года было ровно два раза. Первый — в 1991 году, крушение СССР со всеми вытекающими, второй — февраль 2022 года, война. Но даже в этих случаях, когда политическое событие оборачивается безусловным историческим катаклизмом, преувеличением было бы говорить, что случившееся коснулось действительно всех-всех-всех, и типичный современник, даже если вечером взволнованно смотрел телевизор, а потом долго не мог заснуть, наутро вставал и шел на работу, и даже прямые последствия политического ЧП (самое очевидное — собрался на работу, а работы-то больше и нет, завод закрылся или что-нибудь в этом роде) оказывались растянуты во времени, позволяя и преодолеть первичный шок, и как-то скорректировать жизненные планы, и, даже если ничего не получилось, переживать неудачу уже отдельно от «всех», по собственной программе.

Правильное описание? Как будто да, но есть в нем некоторый неприятный цинизм, основанный на том, что нет ничего по-настоящему важного, кроме совсем биологических обывательских нужд — чтоб была работа, на которую ходишь, и чтоб платили деньги, на которые можно было бы купить еду, и чтобы ходил общественный транспорт, на котором и на работу, и за едой. А это ведь такое сильное упрощение, обесценивающее все, что выходит за пределы базовых потребностей, хотя люди все живые, и у каждого есть представление о справедливости, о правильном общественном устройстве и о своем месте в нем, и интерес к политике будет вполне естественным вне зависимости от того, в какой мере она на самом деле касается жизни человека. К тому же исторические развилки, пройденные не так, как тебе этого хотелось, в любом случае дают пищу для сожалений, легко конвертируемых в том числе и в обывательское самоощущение, условно — останься Медведев президентом после 2012, мне бы сейчас жилось лучше. И тут напрашивается пример: вот живут два обывателя в те рокировочные времена, один следит за политическими делами, другой нет, и один нервничает, переживает, потом и на митинги начинает ходить, а другой живет как жил. Очень по-разному проживают кризисное время, но на выходе у обоих одно и то же — та же жизнь, в чем-то ухудшившаяся, в чем-то и улучшившаяся, но сам по себе интерес к политике на нее вообще никак не повлиял. А если так, то зачем интересоваться?

Ответ мы знаем, да. Есть ценности, есть представление о том, какой должна быть страна, есть вообще много того, что делает человека гражданином, и проживать неприятные времена, смело глядя им в лицо — это, в общем, буквально то, от чего зависит, как ты будешь вспоминать себя в этом времени, со стыдом или без. «Знал, в какую сторону не нужно смотреть», — ну, понятно. Наш опыт массовой политизированности восходит к перестроечным временам, и тот, кто сегодня нервно скроллит ленту в телеграме, приходится родным внуком