Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

тем, кто тридцать пять лет назад прижимал к уху транзисторный приемник, слушая дискуссии на Съезде народных депутатов. Но это в самом общем виде, а дальше уже вопрос вовлеченности — закончилась трансляция, и один пошел закатывать на зиму банки с огурцами (в восьмидесятые все закатывали банки, и сейчас это кажется розановским «варить варенье»), а другой — бросил все и поехал в Москву митинговать в поддержку Межрегиональной группы (соседи долго о нем ничего не слышали, потом увидели в сюжете программы «Взгляд» про бомжей). Тут как будто и не скажешь, кто повел себя правильнее. Или скажешь?

Тот, кто живет, игнорируя происходящие вокруг безобразия, кто не соотносит себя с окружающей реальностью и игнорирует чужую боль, которой вокруг все больше и которая вполне четко привязана к политическим событиям — тот, наверное, не заслуживает ни уважения, ни сочувствия, когда политика доберется и до него. Нормально, правильно, по-человечески — быть в курсе, сопереживать, болеть, понимать, где зло и где добро. Но и тот, кто сам целиком растворился в новостном потоке, кто вложил себя в него без остатка, кто буквально потерял себя, поставив все на в любом случае неочевидный (покажется счастливым, потом пожалеешь) политический сценарий — таким аддиктом ни восхищаться не нужно, ни брать с него пример. Сейчас спорят о «Полдне против Путина» и о Даванкове — нормальный спор, даже в какой-то мере интересный, но не более; тот, кто довел себя до такого состояния, что вопрос о российских президентских выборах кажется ему вопросом жизни и смерти, нуждается — да буквально в спасении. Старик, впереди еще много развилок, впереди еще много сложных политических ситуаций, побереги себя — если надорвешься сейчас, лучше никому не сделаешь. Пространство, в котором от тебя что-то зависит, в любом случае огромно, и не нужно пренебрегать им в пользу того, где от тебя не зависит ничего. На долгой дистанции выиграет не тот, кто поставил на правильный цвет, а тот, кому есть куда себя деть, если ставка не сыграла.

Здоровая политизированность — это когда ты можешь выключить свой транзисторный приемник хотя бы до завтра, а пока садись ужинать. Неправы те, кто считают, что в политике нет места добру и злу — конечно, есть. Но наряду с привычными и понятными формами зла («Путин»), есть и такая — когда человек начинает верить в то, что его счастье и благополучие каким-то образом привязаны к чьим-то политическим перспективам, и он растворяется в них, и потом уже не найдешь, где он — раньше бы искали на муниципальных выборах, теперь, видимо, на эмигрантских форумах, в любом случае там, откуда не возвращаются, и где нет ничего интересного. Не надо так. Мы послушаем трансляцию, а потом выключим приемник и ляжем спать. Утром проснемся и узнаем, чем все кончилось.

13 марта 2024

Весь казавшийся бесспорным опыт прежних войн — чеченской, афганской, и даже финской или испанской, — удалось обессмыслить и купировать самым, как теперь кажется, простым ходом — денежными выплатами. Поначалу антивоенная публика нехорошо посмеивалась над телевизионными сюжетами о «белой ладе», которую телевизионные циники показывали чуть ли не как равноценную замену погибшему сыну, но по мере рутинизации стало ясно, что смеяться, в общем, и не над чем — да, сделка жестокая, но ведь и жизнь сама по себе жестока, а любую сделку правильнее оценивать прежде всего с той точки зрения, насколько справедливы ее условия и как тщательно они соблюдаются; понятно, что и здесь есть к чему придраться, и многие жалобы становились публичными, но каждый раз либо эксцесс конкретной невыплаты преодолевался вручную, либо (как с нерасписанными женами, которых не признавали вдовами) обнаруживалась системная проблема и готовность государства ее решать. В любом случае главное открытие этой войны — если само пребывание на фронте и тем более гибель солдата государство готово оплачивать адекватными суммами, то значительная часть привычного антивоенного пафоса — цинковые гробы, безымянные могилы, плачущие матери и вдовы, да даже и «за что воюем», — обессмысливается и перестает быть определяющей чертой общественного настроения. Вместо второй волны мобилизации обошлись контрактной кампанией — оказалось, что если война предлагает заработок, которого с огромной вероятностью никогда не найдешь в мирной жизни, то желающих воевать найдется достаточно, и силой никого хватать не потребуется.

Путинские довоенные (иногда имеют в виду докрымские) годы имеют репутацию наивысшей точки обывательского благополучия в России, и давно стало штампом вот это «никогда в истории русские не жили так хорошо». Прошедшее время, наверное, здесь действительно уместно, но все-таки с оговорками — уровень жизни за последние десять лет, очевидно, снизился, но все же не до такой степени, чтобы тучным нулевым можно было бы всерьез противопоставлять тощие двадцатые — нет, двадцатые в целом такие же тучные, вся разница укладывается в погрешность, ну и на самом деле даже монетизация войны потому так и сыграла, что у нуждающихся в хорошо оплачиваемой работе людей отношения с деньгами и представление о том, как их тратить, сложились задолго до всякой войны — не было бы потребительского рая нулевых, не было бы и той легкости, с которой сегодня сами участники СВО и их родственники готовы обменивать жизни на деньги. Когда сейчас говорят, что если бы в СССР отправляемым в Афганистан военным платили так же, как теперь за Украину (по советским меркам — какие-нибудь тысячи, чтобы два месяца повоевал — и «волга»), то война не стала бы такой болезненной для общества, это звучит довольно сомнительно именно потому, что значение денег для человека в восьмидесятые было совсем другим, и абсолютной ценностью они не были хотя бы с той точки зрения, что внушительные сбережения были у очень многих, а что-нибудь купить на них — это совсем другая история, умение доставать (а обеспечить всех «афганцев» спецпропусками в какие-нибудь распределители — это все-таки по тем временам утопия). Если бы советская власть вела себя с солдатами, как путинская, это так же злило бы людей, как и «я вас туда не посылала» — ругались бы, подкупают, мол, ничего святого.

Собственно, это самое слабое место всех сравнений путинской России с СССР — деньги. Речь не о том, что общество было идеалистическим и бессребреническим — нет, позднесоветская жизнь при всей своей ущербности строилась на тех же потребительских, во многом буржуазных привычках, что и теперь, ролевая модель сорок лет назад — человек с машиной, дачей, дубленкой и хрусталем в серванте. В