главную его проблему. «Антивоенный комитет» претендует на то, чтобы заниматься дипломатической деятельностью от имени антипутинской части российского общества, но фактически этой же деятельностью уже занимаются люди, не имеющие отношения к этому комитету – прежде всего руководители структур Навального, успешно лоббирующие свой известный список и, кроме того, заявляющие о борьбе за снятие ограничений для россиян в международных платежных системах (одна из самых, если не самая болезненная тема для тех, кто уехал из России этой весной). Конкуренция, в мирное время бывшая не очень острой, становится теперь чуть ли не определяющей чертой диаспоры. Столкнувшись в очередной вашингтонской приемной, что скажут друг другу Гарри Каспаров и Леонид Волков, кто кому уступит очередь, кто на кого пожалуется, – вот вопросы, делающиеся максимально актуальными прямо сейчас. Неспособность договориться между собой, исторически бывшая определяющей чертой оппонентов российской власти, становится теперь международным фактором. Детям лейтенанта Навального и детям лейтенанта Ходорковского придется доказывать свое первенство при каждой встрече, а иностранных контрагентов ждет впечатляющее знакомство с нашей реальностью. Сейчас модно выпускать с английскими субтитрами фрагменты российских политических ток-шоу, чтобы западная аудитория была в курсе, что сказал в передаче «60 минут» военный эксперт Ходаренок или о чем предостерегает Яков Кедми у Соловьева. Разумно было бы также перевести для западной аудитории, скажем, последние дебаты навальнистов с Кацем – мир ведь не знает о том, как устроена антипутинская среда, а в нынешних условиях это довольно важно, а дальше будет еще важнее.
Все, за что было принято ругать оппонентов российской власти, до войны было выгодно прежде всего самому Кремлю – когда тебе противостоят вечно конфликтующие между собой сектанты, можно не беспокоиться о том, что однажды они смогут взять власть. Теперь та же закономерность выходит на международный уровень. У нас есть время до конца войны, чтобы Запад познакомился со всеми слабыми местами «хороших русских» и перестал связывать с ними свои планы относительно будущего России.
23 мая 2022
Если вы не радуетесь успехам российской армии, если вы верите в ее военные преступления, если вас не убеждают аргументы про НАТО и про «нам не оставили выбора» – правила игры как будто сами собой уводят вас на сторону украинской армии, и вы следите за событиями на фронте, сопереживая украинским бойцам, плачете, когда из «Азовстали» выходит «Азов», начинаете без перевода понимать вечерние обращения Зеленского, а фразу «русский военный корабль» спокойно подхватываете, не стесняясь мата. Переживаемая антипутинской частью общества украинизация была, конечно, отрепетирована в 2014-м, но тогда это было не очень трагично – «Гиркин», «поребрик», для самых радикальных – «вата горит» (про Одессу). Больших новостей именно с фронта не было, и российское общественное мнение вспоминало о войне именно как о войне, только когда она приносила какое-то количество цинковых гробов, как летом 2014-го, когда хоронили псковских десантников, возвращая к памяти чеченский и афганский опыт, в котором сам факт потерь был антивоенным аргументом без уточнений о правоте другой воюющей стороны – чтобы ужасаться сцене с женихом из «Груза-200», не нужно симпатизировать Масуду, цинковый гроб сам по себе ужасен, сущности множить незачем.
Сейчас уже так не получается. На нынешней войне хорошо видно обе стороны линии фронта, и неприятие Z-агрессии понятным и даже естест-
венным образом ведет вас туда, откуда матерят русский корабль, и где местная бабушка (не та, которая с флагом, а наоборот) угощает русского солдата семечками, имея в виду, что он, как она надеется, погибнет, и в украинской земле из него прорастет подсолнух. Обобщения всегда рискованны, но в принципе нет ничего, что опровергало бы такое представление – в этой войне нелояльный Путину русский болеет за Украину и не морщится даже (а очень многие и радуются вслух), когда очередной успех украинцев исчисляется в мертвых русских телах. Первая на нашей памяти война, в которой до такой степени минимизирована эмпатия к своим, да и само слово «свои» звучит едва ли не как одобрение всего, что делает Путин, и, значит, если вы не одобряете агрессию, то и свои для вас – не призванный «на учения» соседский сын, а «Азов» и прочие.
И – многие ли вообще видят в этом проблему? Многие ли рефлексируют по поводу того, что, болея за Украину, им приходится ходить ногами по свежим российским могилам, пропускать мимо глаз и ушей свидетельства нарушения «традиций и обычаев» той стороной, а часто и радоваться тому, когда погибают пусть в большинстве случаев и незнакомые, но все же русские. Стреляют по курской деревне Теткино, и московский комментатор злорадствует теми же словами, какими злорадствует и киевский. Но киевского хотя бы бомбили, то есть московскому просто (и именно просто, ничего сложного для него) приходится выбирать, кто ему ближе и симпатичнее – тетка из Теткина или дядька из Киева. Выбирают дядьку.
Затонул бы сейчас «Курск» – плакали бы по нему так же, как в 2000-м? Опыт «Москвы» подсказывает, что не плакали бы. «Москва» – она известно куда идет, а о том, что между «Москвой» и «Курском» общего больше, чем хочется думать, не скажет вообще никто. Казенная пропаганда гибель корабля проводит по категории «хлопков» и «возгораний», а те, кто казенную пропаганду не принимает, следуют украинскому нарративу, в котором гибель «Москвы» – действительно серьезный военный успех, победа, а русского воспринимаешь как врага, даже если ты сам русский.
Даже если ты сам русский. Есть, конечно (и немало таких – см. «Тодар Бактемир»), которые или еще до войны, будучи идеологически мотивированными, или сейчас, осваиваясь в военной реальности, ищут у себя в соответствии с наивным советским расизмом какую-нибудь «кровь», самодерусифицируются, изобретают новых себя. Но это, даже если их много, случаи частные, а типична в русской антивоенной среде все же самая простая и неотрефлексированная солидарность, уводящая в неизведанное, во тьму. Где-то там в конце пути тебя ждет, наверное, Аркадий Бабченко, но, может, и не ждет – чтоб добраться до него, нужно будет пройти через строй, в котором уже не будут даже спрашивать, чей Крым или где ты был в четырнадцатом году, время вопросов кончилось, и, даже если формально коллективная ответственность остается предметом спора, вряд ли есть какая-то столь же вероятная альтернатива ей.
Есть довольно известный немецкий художник, классик политического плаката и фотомонтажа Джон Хартфилд – наверняка все видели картинку с Гитлером, который, выступая на трибуне, заносит в своем фирменном жесте (не зига, а именно гитлеровский ответ на нее) поднятую руку себе за затылок,
