Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 50
2009
Иногда люди из числа тех, что полагают журналистов носителями тайного знания, спрашивают меня, когда же кончится кризис. Я мучаюсь от этого вопроса, как от зубной боли, потому что вопрошающим наверняка не понравится мой ответ.
Допустим, вопрошающие люди ничего не знают о книге главреда Newsweek International Фарида Закария «Постамериканский мир будущего», где много написано про влияние на экономику будущего Индии и Китая, а про Россию – совсем чуть-чуть.
Но эти люди не знают историю и собственной страны.
А если бы не забыли, то знали бы, что во все времена Россия была экономически (да и политически) отсталой по отношению к Западу. Просто в 1970-х это понимали все, а, скажем, в начале XIX века – только дворяне, какие-нибудь «арзамасцы», пылко ждавшие от Александра I реформ. Именно тогда Александр Пушкин писал Петру Вяземскому: «Ты, который не на привязи, как ты можешь оставаться в России? …Когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры… то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство». В начале же 20 века, чтобы преодолеть эту отсталость, социалисты устроили революцию.
Но, кажется, я понимаю, почему современные русские своей истории – то есть истории большой, но отсталой страны – не хотят знать. Ведь в 1990-х у нас прошли изменения западного образца: рыночная экономика, политическая свобода, равенство перед законом. А в 2000-х на страну хлынул дождь нефтедолларов – и мгновенно выросшее потребление создало иллюзию мощной, западного типа, экономики.
Сегодня дождь еле капает, а свобода и равенство смыты в сточную канаву. Нужно смотреть правде в глаза: у нас нет кризиса в западном смысле. Просто мы живем в экономически и политически совершенно иной стране. Если хотите, в стране – по сравнению с цивилизацией Запада – отсталой. Так было, так есть, и не исключено, что так всегда будет.
Почему? Боюсь, что ответ на этот вопрос моим соотечественникам не понравится еще больше, чем ответ на вопрос об окончании кризиса.
2009
Одно из умений журналиста состоит в умении задать вопрос, другое – в умении добиться ответа. Однако у меня копится коллекция вопросов, на которые ответа дать не может никто.
Ну, например, никто не может ответить, почему в России везде и всегда грязно. Стоить пересечь границу Белоруссии или Финляндии – сразу же идеальная чистота. Хотя в одной стране – власть Лукашенко, а в другой – власть народа. Но именно по наличию грязи безошибочно идентифицируется сень родимых осин, где белые ботинки и брюки всегда означают выпендреж, а не наступление летнего сезона.
Многих людей я заставал вопросом про грязь врасплох, но только Иван Шаповалов, – тот самый, который создал группу «Тату» – ответил мудро. Когда я его спросил, он уронил голову в ладони, просидел так минуты три, а затем, очнувшись, произнес: «Умом не понять!..»
Вот и мне умом не понять, почему европейского производства грузовики и автобусы у нас выпускают клубищи черного дыма, – при том, что в Европе я такого не видел ни разу.
Или еще вопрос: почему, при наличии Газпрома, в российских дачных поселках нет газа? Или: почему в поездах Москва-Петербург проводники не требуют за час до прибытия сдавать белье, а во всех других – требуют? Или: кому понадобилось отдирать от дорожных «лежащих полицейских» куски, то есть именно куски, а не все ограничительные валики целиком? Или: почему на улицах свет включают по расписанию, а не когда становится темно?
А недавно, обратившись к своим друзьям через Живой Журнал, я коллекцию вопросов сильно пополнил. Почему общественный транспорт не ходит по расписанию? Зачем нам два паспорта, если в Европе обходятся вообще без паспортов? Почему каждое лето отключают горячую воду? Зачем нужна постоянная регистрация, она же прописка? Почему во всех ресторанах и кафе громкая музыка? Почему все заборы кривые? Почему во всех госучреждениях очереди? Почему с нами дружат только страны-изгои? Почему менты, останавливая ночью, предлагают проехать с ними, хотя ты трезвый, а менты пьяные? Почему по телику в новостях лишь позитив, а в сериалах – только убийства? Почему, если у нас все так плохо, мы здесь все еще живем?
И вот из этих-то риторических вопросов и складывается наша жизнь.
И из того, что президенту или премьер-министру этих вопросов никогда не задают этих вопросов, наша жизнь складывается тоже.
2009
Я устал искать в России средний класс, но вместо него разглядел нечто куда более интересное.
Родила она в ту ночь не то сына, не то дочь…
Это я про новую, про современную Россию, и про те времена, когда казалось, что новая Россия непременно должна родить сына по имени middle class. И Россия действительно разрешилась социальным бременем, и тот класс, который появился на свет; и тот класс, который потребовал, чтобы в меню каждого ресторана были солянка мясная, салат «Цезарь» и роллы «Калифорния»; и тот класс, который сел в подержанную, а потом и в новую иномарку, и тот класс, который освоил отдых all-inclusive, с пьянкой и музыкой, в Анталье и Хургаде, – тот класс действительно, хотя и стыдливо, стали называть средним. Почему стыдливо? Потому что очень уж он отличался от европейского братца. Он отличался количественно, он отличался качественно. Он отличался по планам на будущее, по размеру и цели сбережений, по объему вручаемых – и получаемых – взяток. По уровню образования, наконец.
Это как если бы в СССР тоже вдруг вздумали искать средний класс на иностранный манер на том основании, что все в СССР средненько живут. Но ведь никакого мидл-класса при Брежневе не было, – вот в чем правда. Там были абсолютно другие социальные группы – например, интеллигенция. Или был тот класс, который интеллигенция презрительно называла «совком».
Вот и в сегодняшней России, мне кажется, существует некий никакой не средний, но весьма заметный специфический класс – пост-совок, homo postsoveticus. Это ведь именно он потребляет не столько товары, сколько статус. Это ему подавай элитные квартиры, vip-залы и «престижные бутики». Это ведь он слушает во всех едальнях, от придорожной столовки до грузинского ресторана, русскую попсу, раньше называемую совэстрадой. Это он создает рейтинги телевизору, где лишь поют, пляшут и шутят, и не говорят ни слова правды. Это ведь он покупает лишь иностранное, но считает себя патриотом, причем на том основании, что Россия-де, окружена кольцом врагов, которые только и мечтают, чтобы наши пространства схарчить. Он вообще – эдакий инфантильно-глянцевый милитарист, как высказался один из моих комментаторов в Живом Журнале.
Знаете, если вы все еще пытаетесь понять, относитесь ли вы к среднему классу, бросайте это дело.
Лучше попробуйте осознать, имеете ли вы отношение к постсовку.
2009
Я скажу о природе русского юмора ровно то, что мне говорил Роман Трахтенберг.
Внезапная смерть Трахтенберга – в 41 год, в прямом эфире «Маяка» – поставила в неловкое положение тех, кто считает Трахтенберга похабником и скабрезником, которого лучше бы не было на телевидении или радио.
Между тем Рома не был ни первым, ни вторым.
Он начал превращаться в Трахтенберга знаменитого, то есть в Трахтенберга Великого и Ужасного, Знающего-Все-Анекдоты-Мира, когда на зеленом лугу жизни, пафосно выражаясь, еще гарцевали лошадки, оборвавшие узду советского стойлового содержания. Я помню то время. 90-е едва перевалили за половину. Петербург каждый второй еще звал Ленинградом. В витрине гнусной пятиэтажки на Черной речке выставили клетку с анатомическим муляжом, мужиком с мускулатурой без кожи, между бедренных мышц засунут детский рожок, над мужиком надпись «Каждому – свое», – и это было кабаре «Хали-гали». Там Трахтенберг проводил чемпионат по экстремальным шашкам; вместо шашек – рюмки с водкой и коньяком. Победителя увозила «Скорая», Трахтенберг комментировал происходящее на языке, что называется, телесного низа, девушки из хороших семей визжали от восторга, кто-то из случайных посетителей кривился: «Мне это не нравится». «Нравится не нравится, а президент поправится», – мгновенно реагировал Трахтенберг.
Это был 1997-й, время бесконечных болезней Ельцина, а в «Хали-гали» шампанское разливали из самовара и водку из чайника, официантки носили цветные парики и немецкие каски, и ветераны требовали закопать Трахтенберга живьем. В кабаре валила публика трех сортов: бандиты, богема и прилетевшие из Москвы свежекупленными самолетами олигархи.
Дело в том, что Трахтенберг и правда не был скабрезником, несущим со сцены непристойности. Он был кандидатом наук и культурологом, знающим цену эффекта от сдвинутых с места смыслов; это и есть цена смеха. Однажды он сказал, что похабщина – это русское чувство юмора. Вот евреи смеются надо всем, даже терактами, иначе сойдешь с ума. А русские смеются не надо всем, но все русские шутки – ниже пояса. Трахтенберг и был таким русским анекдотом, когда бы анекдот ожил и сказал вслух все, что думает о тех, кто над ним хохочет.
Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 50
