превратилось в замкнутый круг постоянного надзора и подросткового бунта. Каждый инцидент вносился в личные дела подростков как «столкновение с полицией», и это преследовало их долгие годы. Диана старалась удержать детей вместе – семья держалась на одном лишь честном слове.
Через несколько месяцев, летом 2016 года, Диана получила из мэрии письмо, в котором говорилось, что Дамьен включен в список шестисот самых опасных несовершеннолетних преступников. Нафайо, которому тогда было шестнадцать, вошел в список четырехсот других мальчишек, куда попало несколько братьев «преступников» из первого списка: это были дети в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, предположительно имеющие высокие шансы стать преступниками в будущем, – как в рассказе Филипа Дика «Особое мнение». Как свидетельствуют их матери, многие мальчики из «Списка 400» на тот момент не имели приводов в полицию.
Нынешний бургомистр Амстердама Фемке Халсема отмечала в своем послании, что прогнозные оценки «были призваны остановить преступную активность, расширить возможности и повысить качество жизни людей, [вошедших в список, а также] предотвратить негативное влияние этих людей на их несовершеннолетних братьев и сестер… и на их малолетних детей».
Родители не могли ни вычеркнуть своих детей из списка, ни отказаться от предлагаемой социальной поддержки.
С Дианой никто не советовался. Она одна растила своих детей, но никто не сказал ей, почему их внесли в эти списки и как им выйти из-под надзора (если это вообще возможно). Следующие несколько лет ее семья пребывала под колпаком более чем двух десятков государственных организаций, включая полицию, социальные службы, службы здравоохранения, систему правосудия и городские власти, и каждая из них имела разные цели и установки, зачастую противоречащие друг другу.
В «Список 600» вошли мальчики, имеющие приводы в полицию и как минимум один раз осужденные за серьезное преступление. «Список 400» был составлен с помощью системы машинного обучения ProKid, которую ученые разработали в сотрудничестве с голландской полицией для прогнозирования «повышенного риска совершения преступлений против личности и/или собственности» среди молодежи на основе таких данных, как столкновения с полицией в прошлом, места жительства, семейные связи и участие в судебных процессах в качестве свидетелей или жертв{90}.
«Я услышала об алгоритмах и данных, которые они использовали, и поняла, что здесь что-то не так», – сказала мне Диана. Большинство попавших в список мальчиков были чернокожими или имели марокканское происхождение, хотя предполагалось, что раса в методологии не учитывается. В письме, адресованном родителям, тоже не содержалось никаких дополнительных сведений: в нем просто говорилось, что дивное новое амстердамское государство цифрового благосостояния уже спешит на помощь.
«Могли бы просто написать: “Мы укажем вам дорогу в ад”», – говорит Диана.
«Мультипроблемные семьи»
История Сарджо и других семей, попавших в амстердамские алгоритмические списки, напоминает о работах камерунского историка и философа Акилле Мбембе, изучающего отсроченные последствия колониализма. Мбембе ввел термин «некрополитика» для обозначения способности политических институтов решать, кто из граждан «не нужен» обществу. Согласно Мбембе, эти уязвимые граждане живут в так называемых мирах смерти – анклавах, где у них больше нет возможности контролировать свою жизнь и сохранять независимость.
По словам Дианы и других родителей, чьи дети попали в списки, после получения письма любое взаимодействие с государством превращалось в единицу данных, которую власти использовали против их семей{91}. Звонки матерей в социальные службы записывались. Дети, ставшие свидетелями домашнего насилия или преступления, включались в государственную базу данных. Внимание уделялось частым пропускам школы и участию в ряде молодежных движений. Любая мольба о помощи признавалась свидетельством некомпетентности родителей, и система помечала их фамилии красным флажком позора. Различные институты – полиция, специалисты по работе с молодежью, школы – делились данными и несколько лет использовали их против детей. Алгоритмическое пятно на репутации казалось несмываемым. Матери вроде Дианы лишились всех благоприобретений, которыми пользовались ранее.
В 2016 году, через пару дней после получения письма из мэрии, Диана заметила, что сотрудники государственных организаций стали наносить ей визиты без предупреждения. Психологи, специалисты по работе с молодежью и юристы приходили изучать ее «мультипроблемную семью», как подопытных кроликов. Диана говорит, что ее жизнь «украли», не подумав о том, что у нее есть работа, обязательства и другие дети. Она не была безработной и не страдала алкоголизмом или наркоманией и поэтому считала, что над ее семьей зря установили надзор.
Социальные работники приходили к ней домой и просили ее прибраться, привести себя в порядок, помыть посуду. Они общались с Дианой так, словно она была ребенком или – хуже того – каким-то отребьем.
Они хотели, чтобы она отправила Дамьена в интернат, чему она отчаянно сопротивлялась. Ему и так было тяжело из-за постоянных вторжений в их дом и их жизнь. «Дом был для него убежищем, и вдруг он превратился в проходной двор. Ему было пятнадцать, но никто не собирался проявлять к нему снисходительность: он всегда должен был вести себя идеально». Из-за этих потрясений и перипетий Диана, которая всеми силами пыталась защитить свою семью, потеряла работу в банке.
Эти визиты так или иначе негативно сказывались и на других ее детях. Нафайо не мог понять, почему клеймо позора наложили и на него. Он никогда не совершал преступлений, но теперь и над ним сгустились тучи. Братья начали ссориться, обвиняя во всем друг друга. Не видя выхода из ситуации, Нафайо в итоге оправдал прогнозы алгоритма и начал угонять мотороллеры. Он закрылся от мира. «Это испортило ему жизнь, – сказала Диана. – И все из-за этой ненормальной системы».
Диана привыкла бороться за то, чего хочет. Она родилась в Суринаме в семье индийца и негритянки. «Моя мама пробила себе дорогу в Нидерланды. Она всегда подавала мне пример: не сдавайся, отстаивай свои убеждения. Если что-то тебе не нравится, измени это». Когда город отказался перенести неудобную для Дианы дату одного из судебных слушаний Дамьена, она взяла с собой свою семилетнюю дочь. В ходе слушания ей пришлось стоять в коридоре, заглядывая внутрь. «Мне не хватает участливости в этой системе, она лишена человечности».
Несмотря на стойкость Дианы, стресс сказывался на всей ее семье. В конце концов к ней переехали родители, которые стали помогать ей с детьми. У нее прекратились менструации, и ее госпитализировали с тахикардией. «Если я отказывалась делать то, что от меня требовали, рычагом давления становилась моя младшая дочь. Мне угрожали ее забрать». Диана отмечает, что ее дочь была «радостным лучиком света».
«И вдруг она перестала улыбаться. Это стало для меня последней каплей. В больнице я на мгновение умерла и восстала из пепла, как феникс. Я снова обрела себя, во мне
