Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Проснувшись в девятом часу, он наскоро умылся, застелил постель и сел пить чай, посматривая на часы. Управился до девяти, и потому оставалось еще десять-пятнадцать минут до того, когда он мог позвонить в профком о «горящей» путевке — цела ли она еще?

Ужасные минуты! Распахнув дверь своей комнаты, он ходил от часов к телефону в коридоре, от телефона — к часам… Коммунальный коридор был уже в полном утреннем движении, и снование Дмитрия Устиновича туда и сюда было замечено — на него стали коситься. Он вошел в комнату, закрыл дверь и уже тут — из угла в угол…

…Нет, это был не детский паровозик, которым он не успел наиграться в свое время! Жажда обогащения, как каждая сильная страсть, охватила всего его. Картины прошлой жизни, когда он бедовал, когда зимой носил парусиновые туфли, а около витрин гастрономических магазинов ускорял шаг, когда без противной для самого себя неприязни не мог слышать о чужих удачах, — сейчас эти картины прошлого теснились в памяти и благословляли сегодняшние намерения… Да, благословляли! Правда, теперь жизнь у него поправилась, пришла в норму. Но ведь раньше-то…

Это была игра с самим собой — обычное для него стремление оправдать себя, не показаться в дурном свете. Но на этот раз это было уже совсем лишнее. Из-за своих в сущности еще молодых лет, а также потому, что в стране жажда к богатству не была в ходу, не поощрялась, Нетёлов не знал и хитрых, оглушительных свойств этой жажды. В отличие от обычной жажды она была неутолима: к рублю требовала рубль, к тысяче — тысячу. И потому благословить, подхлестнуть ее тем, что ты когда-то бедствовал, или сдержать ее тем, что ты достиг, какого-то достаточного для тебя уровня (и больше не надо!), было бессмысленным. Эта жажда все равно требовала еще и еще…

Пять минут десятого Нетёлов позвонил в профком и узнал у женщины, выдающей путевки, что «горящая» в Феодосийский дом отдыха еще у нее на руках. Попросил никому ее не отдавать, он заедет за нею через два часа. И тут же поехал к Сердюкову — знакомому художнику-оформителю.

Время было не позднее, тот еще не ушел из дома, только завтракал.

— Святослав, я к тебе! — торопливо сказал Нетёлов прямо с порога. — Выручай!..

Художник поднял от тарелки черную лохматую голову. Перед ним стоял Дмитрий в мешковатом на нем, но новом летнем костюме, на ногах — цвета яичного желтка франтоватые чехословацкие сандалеты; светлые волосы тщательно причесаны, спереди назад, и галстук бойкого цвета, и какое-то смятение на лице. Художник был смешлив и подумал: в таком виде обычно прибегают приглашать на свою свадьбу.

— Только, чур, уговор, — сказал он. — Чтоб на свадьбе не было мадеры! Это купеческое вино меня уже два раза погубило!

Но нет, не свадьба, а, оказывается, Дмитрий пришел просить взять от него начатую выставку и закончить ее. Работы не так много, и она, конечно, будет оплачена. Он знает, как неприятно доделывать за кого-то, но если бы бы не болезнь матери, к которой надо срочно ехать, он бы, Дмитрий, не решился…

Черный, лохматый Сердюков, не зная, согласиться или нет, проговорил как бы про себя:

— А я думал… Смотрю — разнарядился… А оказывается…

Дмитрий, ожидая ответа и желая повлиять на ответ, сказал с грустной усмешкой, что ему сейчас не до этого, что приоделся он просто потому, что в связи с отъездом надо зайти к одной знакомой…

— Ну, как? — не выдержав ожидания, спросил он и посмотрел так жалостливо и беспокойно, что Сердюков согласился.

И они стали уславливаться о встрече завтра в клубе, о передаче выставки.

Выйдя от художника, Нетёлов бросился к остановке автобуса, чтобы ехать на службу к Ларисе. Потом передумал — нет, сперва за «горящей», чтобы она была уже в руках, в кармане.

И поехал в обратную сторону — в профком. Но день был уж такой — опять перемена! Пока сидел в автобусе, вдруг сообразил: ведь эта-то путевка в Феодосийск ему не нужна! Да, не нужна! Она его свяжет… Ведь «горящая» не в тот же дом, где простенок с крестиком!.. Надо просто приехать в Феодосийск, остановиться в гостинице и на месте оглядеться, разузнать… А путевку в Туапсе — как он сегодня ночью решил — надо, конечно, вернуть…

Он вышел из профкома и стал ходить возле дверей по тротуару, проверяя себя: так ли он решил — ведь сколько перемен было и за сегодняшнюю ночь, и теперь вот…

Какая-то старушка недалеко от дверей дрожащей рукой кормила голубей, и Нетёлов, расхаживая, ничего не видя, вступал в середину голубиного кружка — будто тоже торопился к корму. Старушка сердито шугала его, взлетавшие голуби, треща крыльями, обдували лицо, он отступал, но снова появлялся тут…

…Нет, все будто правильно: «горящую» не брать, Туапсе сдать и получить обратно деньги. Да, сдать, так как не знает, сколько времени придется ему пробыть в Феодосийске… После профкома поехать к Ларисе и все объяснить. Да, конечно, тоже болезнь матери… Как освободится, он приедет к Ларисе в Туапсе. Если на месте не достанет путевки, то возьмет курсовку в тот дом, где будет она… Нет, все правильно…

Так и сделал. Но все же и еще была одна перемена. После профкома не поехал на службу к Ларисе — не хватило духу говорить ей о болезни матери. Лучше, не видя ее, это же сказать по телефону… И, войдя в тесную автоматную будку, в темном стекле увидя свое отражение, подумал о том, что зря вот одевался для Ларисы…

Через день он уже уехал в Феодосийск.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я не стану воздавать хвалу боязливо таящейся добродетели, ничем себя не проявляющей и не подающей признаков жизни; добродетели, которая никогда не делает вылазок, чтобы встретиться лицом к лицу с противником, и которая постыдно бежит от состязания, когда лавровый венок завоевывается среди зноя и пыли…

Джон Мильтон.

«Ареопагитика»

1

Проснулся среди ночи от духоты. Вентилятор под потолком вагона, который он вчера сразу после посадки пытался раскрутить, так и остался завинченным, а дверь в купе кто-то из пассажиров тоже задвинул наглухо. Поднялся, приоткрыл дверь купе до предохранительной щеколды и, когда лег на свою нижнюю полку, почувствовал, как по полу заструился из коридора прохладный