человека, который за границей, уголовное дело и розыск значат совсем не то же, что для человека в России; у меня что-то похожее было с иноагентством – тоже сочувствовали и писали «держись», как будто не понимают, что российское государственное давление на того, кто за границей, и российское государственное давление на того, кто в России, это два разных государственных давления, и то, что внутри страны будет опасным клеймом, за границей ощущается совсем иначе, практически как награда.
То есть, если кому не хватало документального, формального разграничения между теми, кто уехал, и теми, кто остался – вот оно, оно существует, оно понятное и наглядное, и странно было бы, если бы оно не касалось остальных сфер жизни. В России для тебя имеет значение дефицит картошки во «Вкусно и точка», новые прецеденты правоприменения по статье о фейках, ограничение на валютные операции и буква Z на школьном утреннике. За границей эти вещи не значат ничего и на жизнь не влияют никак, зато оказываются важны трудности с беженством или видами на жительство, бытовые конфликты с украинцами или местными («на меня наорал немец, а я не спросил, где воевал его дедушка», – такое реально встречается в фейсбуке), персональные санкции, трудности в оформлении сделок для обладателей российского паспорта. По обе стороны границы слишком много того бытия, которое определяет сознание, и хотя странно противопоставлять, как будто они равны друг другу, сотни тысяч по одну сторону и десятки миллионов по другую, не о массах же речь; есть ведь диспропорция в медиа, в протестной среде, в шоу-бизнесе, и если вспоминать тех, чей голос слышен, тех, до кого кому-то есть дело, лидеров, если совсем грубо, общественного мнения, то может оказаться, что тех, кто уехал, уже сейчас не меньше, чем тех, кто остался. Наверное, это оптический обман, и наверное, действие этого обмана ограничено во времени – если все затянется, одни сойдут на нет, другие возникнут пусть даже и из ниоткуда, а третьи вообще вернутся. У метрополии в таких вещах всегда есть ощутимая фора, но пока прошло слишком мало времени, довоенные контуры общественного раскола еще не разрушились, и антивоенно или антипутински настроенные люди «там» и «тут» еще не чувствуют отчуждения друг между другом, хотя уже пожалуй что и пора.
Откуда проще болеть за украинскую армию и новое поставленное ей западными союзниками оружие – из Москвы или из Берлина, из Белгорода или из Риги? Значение здесь имеет даже не перспектива быть наказанным «за фейки», если ты в России – нет, тут уже речь о самом прямом толковании войны. Разрушенный дом в России, убитые граждане России, военные на фронте или мирные под ракетным ударом, сожженная нефтебаза – пребывание в третьем месте, то есть вне и России, и Украины, равноудаляет тебя от обеих воюющих сторон, позволяя болеть за Украину в полную силу, о России при этом не думая иначе как о средоточии зла, заслуживающем любых кар. Уезжая из Москвы прежде всего от войны, антивоенный российский интеллигент по факту уезжает к новому окружению, новому контексту, новой точке наблюдения, и нельзя сказать, чтобы он, уехавший, был к этой перемене хорошо подготовлен – на форсмажорность внезапного отъезда накладываются особенности картины мира, приоритеты прежней общественной дискуссии, буквально – то обстоятельство, что в довоенной Москве в этой среде чаще спорили о гендерных делах или о расизме с колониализмом, а не о «судьбах родины», не о соотношении между властью, государством и Отечеством, да даже и не об Украине – она как вышла из моды в 2014-м, так вернулась только сейчас уже в статусе необсуждаемой и непогрешимой жертвы.
Каким бы фантастическим сейчас ни было падение Москвы, расставание с Россией в нынешних обстоятельствах делает допустимым и такой сценарий, и какой угодно вообще. Когда Дмитрий Муратов говорит Евгению Киселеву, что тот скоро сможет вернуться в Москву возрождать НТВ, он ведь что-то имеет в виду, правда же? Оформляясь в диаспору, наша политэмиграция не может не задумываться о своих перспективах, в том числе перспективах возвращения, которые в самом общем виде привязаны к «когда это все закончится». А как может закончиться это все? Кто закроет дело против того же Красильщика – одумавшийся Бастрыкин, или пожар городских боев, в котором сгорают и уголовные дела в том числе? При такой постановке вопроса бои в Москве и более реалистичны и, даже если пока страшно сознаваться в этом вслух, более допустимы. Если смотреть на Москву из-за границы.
А если смотреть изнутри – даже если война не нравится и Путина ненавидишь, вряд ли сам станешь желать себе пожара. Желаемая развязка – более умеренна, чем у эмигранта, и менее очевидна в деталях, зато периферийные, не связанные непосредственно с войной вещи начинают иметь большее значение. «Я против войны, но», – новая интонация у, по крайней мере, некоторых оставшихся. Думать, как в марте, только о войне, не получается уже ни у кого, а дальше начинается турбулентность.
Ты не знаешь, как именно должна закончиться война, но при этом у тебя уже есть четкое представление о том, чего ты уже лишился и можешь лишиться в ближайшем военном (если оно так и будет военным) будущем – довоенная обустроенность повседневности, нарушенная уже сейчас, пусть и не так сильно, как у украинцев, становится более понятной и важной целью, чем абстрактный «мир», а вопрос, кто виноват, уже не исчерпывается надоевшим ответом «Путин», и по мере того, как непосредственно война встает в один ряд с другими проблемами – калининградским транзитом, запрещенными артистами, неработающими лифтами, картошкой в «точке», да чем угодно еще, – рядом с Путиным в списке виноватых вполне естественно оказываются и лицемерный в своей обретенной вдруг бескомпромиссности Запад, и даже украинцы, а степень гражданской гибкости в таких координатах характеризуется, видимо, соотношением между теми, кого ты винишь в происходящем. Если Запад уже на первом месте, ты сдался и поплыл по волнам лояльности, если на первом месте все еще Путин – будем считать, что основные испытания впереди.
Вот, собственно, контур не заметного пока, но уже случившегося раскола недовольных войной. У уехавших мейнстрим – почти смердяковский, бабченковский. У оставшихся – формируется новая этика, в которой легитимным уровнем пацифизма оказывается по объективным (за высказывания сажают) причинам простое молчание и неучастие, а невоенная составляющая повестки основана на оппортунизме. Люди, которые «там», и люди, которые «здесь», неизбежно будут нравиться друг другу все меньше, и перспектива открытого конфликта между одними и другими
