Игоре Стрелкове в этом мрачном контексте вообще давно стало хорошим тоном – возможно, поэтому он будет жить долго. А, скажем, Пушилин и Пасечник выглядят сейчас заведомой группой риска – и как неприемлемые для системы политики (с биографией Пушилина на российскую госслужбу не получится – там все забуксует на стадии проверки диплома), и как потенциальные коррупционеры, которых сажать будет политически неправильно, поэтому ДТП или какая-нибудь почечная недостаточность, житейское дело. Ну и – кто должен погибнуть, чтобы это по-настоящему потрясло страну? Да нет таких людей. Возможно, нет вообще ничего, что может кого-то всерьез потрясти.
Конечно, может быть, что закончится все ядерной катастрофой, или распадом России, или падением Путина и последующим обустройством нового государства – но в списке потенциальных сценариев будущего вариант «как всегда» выглядит наиболее реалистичным и, как ключ к замку, подходит ко многим неясным моментам военной реальности – «все будет, как всегда, поэтому нет массового недовольства», «все будет, как всегда, поэтому нет и массовой поддержки войны», «все будет, как всегда, поэтому нет табакерки» и так далее. Несбывшиеся ожидания уравнивают тех, кто хотел брать Киев за три дня, и тех, кто ждал крушения режима.
18 июля 2022
На чьей стороне моральная правота в этой войне, уточнять, очевидно, не нужно, но людей, упоенных своей (да и в какой мере она своя, чаще делегированная) правотой, мы за эти пять месяцев тоже навидались, и нельзя сказать, что их всегда оправдывает происходящее на фронте или где-то еще – гибнут люди, рушится мир, но дурак не перестанет быть дураком, фанатик фанатиком, сноб снобом, и, откровенно говоря, еще вопрос, по какую сторону российского общественного противостояния кого больше (в процентном отношении, конечно). Другое дело, что «тех» с «этими» никто всерьез уже не сравнивает, и обе неравные части общества исходят из того, что жить им в дальнейшем так или иначе друг без друга, а это до сих пор похоже на утопию, и когда однажды все-таки придется разговаривать, тот, кто чувствовал себя абсолютно правым сейчас, обнаружит собственную уязвимость в, как он думал, самых защищенных местах своей системы ценностей.
Начать можно с многократно всеми высмеянного «где вы были восемь лет» – не стоит забывать, что смешным оно стало исключительно потому, что любители этого аргумента так высоко его ценили и так на него надеялись, что заездили его в первую же военную неделю, доведя до абсурда, а так-то – ну в самом деле, где вы были восемь лет? По умолчанию это вопрос об обстрелах Донецка, но даже оставив их за скобками – даже если до Донецка вам не было дела, может быть, в эти восемь лет в центре вашего, то есть антипутинской общественности, внимания было что-то другое на том направлении? Восемь лет назад Путин отрезал от Украины значительный кусок территории с людьми, установил там криминально-тоталитарную диктатуру с массовым террором, пытками, рабским трудом и прочим. Параллельно на этой территории погибали и попадали в плен российские солдаты и офицеры, и официальная Россия отрекалась от них, бросала их, забывала о них. Политика Кремля в Донецке и Луганске была беспрецедентной в сравнении с чем угодно, но ни независимая пресса, ни тем более антипутинские политические силы никогда не ставили донбасскую тему в центр своего внимания. Антипутинский мейнстрим митинговал против уточек Медведева, голосовал по спискам «умного голосования», самые продвинутые осваивали антиколониальный дискурс и гендер стадиз, и на этом фоне буквально единицы, несколько имен наперечет, продолжали следить за Украиной. Массовая гибель псковских десантников – до нее не было дела никому, кроме Шлосберга (партия «Яблоко», которую никто не любит), пленными и «боингом» занимался Каныгин из «Новой» (фу, чемезовская газета), об олигархах, захвативших предприятия Донбасса и эксплуатирующих местных рабочих-заложников, писала вообще прокремлевская «База», как и об убийстве Захарченко людьми из его собственного окружения. Не было в 2014-22 гг. ни одного момента, когда какая-либо из этих тем становилась главной для тех, кто был готов умирать во имя допуска Любови Соболь на выборы Мосгордумы, и когда сейчас наш неравнодушный фейсбук пытается освоить восьмилетний курс за пять месяцев – да, это выглядит так же фальшиво, как скорбь патриотических людоедов по жертвам очередного обстрела Донецка. Может быть, украинские радикалы не так уж неправы, когда очередного «хорошего русского» посылают к черту с порога?
Моральная правота подразумевает веру – в добро, правду, справедливость, то есть прежде всего в абстрактные категории. В военных условиях, когда со стороной агрессора логично ассоциируется все зло мира, так же логично отождествить добро с другой стороной, поставив всю свою систему ценностей на конкретные политические системы и конкретных людей-политиков. Казусы типа омбудсмена Денисовой, придумывавшей (уточним – зачем-то придумывавшей, так-то реальных и доказанных и без нее хватало) преступления российских военных, в кругу единомышленников можно игнорировать, но когда Z-оппонент скажет тебе «Денисова» – что ты ответишь? При этом – ладно, спишем Денисову на неизбежную погрешность, в воюющей стране среди политиков всегда найдутся и шарлатаны, и негодяи, правота жертвы сильнее таких казусов. Но именно правота жертвы, а жертва сейчас (пока?) одна – Украина. На Америку и Европу этот принцип не распространяется, и, соглашаясь с тем, что неправота России гарантирует правоту западных держав, вы остаетесь в дураках, когда Канада отгружает Германии запчасти для «Северного потока», или когда уходят в отставку главы правительств, обещавшие Украине всевозможную поддержку, или когда общественное мнение Германии начинает склоняться к тому, что прекращение войны и победа Украины – вещи все-таки разные. Когда отношение к поведению Запада как к предательству Украины станет распространенным – как будут чувствовать себя нынешние ультразападники, останется ли от них вообще что-нибудь, или ждать новой волны неофитского российского патриотизма и лояльности Путину, который, конечно, не подарок, но в сравнении с Байденом даже ничего?
Наконец, коллективная ответственность и вина – и ныне живущих русских, и базовых фигур национальной культуры (образцовым в этом смысле стоит считать манифест художницы Марголис против Бродского) – идеологическая дискуссия, сопутствующая войне, пока в основном не выходит за пределы тех рамок, которые задает украинский медийный и культурный мейнстрим, что в какой-то мере даже объяснимо, но все же нет повода быть уверенным, что солидарность с украинцами должна и может начинаться с солидарности с их радикальной риторикой – хочешь быть украинцем, посиди сначала в обстреливаемом Киеве, а потом возлагай ответственность на всех русских. То, что может быть оправданным в исполнении жертвы, будучи механически повторенным ее симпатизантом, превращается
