в пошлость, а то и в гнусность. Российская интеллигенция, осваивая антивоенную роль, идет по пути наименьшего сопротивления, на котором, наверное, можно себе льстить, сравнивая себя с антигитлеровскими немцами или с советскими диссидентами, но ни тех, ни других, по крайней мере, нельзя было считать вторичными в сравнении с кем бы то ни было на Западе или на Востоке – Томас Манн оставался немцем, Солженицын русским, и оба не имели аналогов. У нас же, когда Быков с Арестовичем говорят буквально одно и то же, напрашивается вопрос – зачем нам два Арестовича, если достаточно одного оригинального.
Все эти уязвимости не имеют значения, когда ты окружен единомышленниками, но становятся критически важными, когда начинается прямой разговор с теми, кто за войну (вовсе не из соображений зла и жестокости – там ведь стройная многолетняя система ценностей с вот этим «своих не бросаем», с фашистами, с Западом и много с чем еще; можно одобрять войну, будучи уверенным, что ты на стороне добра), и оказывается, что кроме нескольких смутно запомненных лозунгов и полутора прочитанных репортажей за душой у антивоенного интеллигента (не каждого, конечно, но) нет вообще ничего.
20 июля 2022
Нельзя сказать, что о жителях Донбасса (а особенно о детях Донбасса) никто не вспоминает и не думает – их образ сопровождает нас всю войну, и о русских людях (а особенно – о детях), нуждающихся в защите и в спасении, каждый день говорят российские официальные лица и медиа, военкоры, непосредственные участники боевых действий, поэты-патриоты, рок-музыканты и патриотические рэперы, чеченские боевики, платные блогеры. Сочувствие жителям Донбасса и особенно детям – оно там, в базовом пакете образов и слов, сопровождающих войну с российской стороны, то есть где-то между «уничтожением нацистов», «сверхточными ударами» и «союзными силами», и как-то привычно уже воспринимается, что если человек говорит о людях Донбасса (и о детях, о детях особенно) – значит, перед тобой какая-то запредельная мразь и людоед, «Марина Ахмедова».
Речь между тем действительно идет о сотнях тысяч людей, находящихся в наиболее нечеловеческих условиях в сравнении с любым другим сообществом по ту или другую линию фронта. Украинцы – объект всемирного сочувствия и поддержки, они беженцы, они получатели помощи, они солдаты, воюющие за правое дело, и каким бы мрачным ни было их настоящее, луч надежды светит им в глаза, не позволяя относиться к жизни как к чему-то беспросветному, даже если дом сгорел, близкие погибли, а ночью снова будет прилет. О россиянах и говорить нечего – дискуссии о «Вкусно и точке» или об отмене культуры создают почти безоблачное впечатление – жизнь, как можно было не раз убедиться за эти пять месяцев, продолжается, видимых поводов думать о плохом почти нет. Где на этой схеме люди Донбасса – да, в общем, нигде, серая зона, пространство под радаром.
Поддавшиеся (вроде бы поддавшиеся, нет ведь точной социологии) коллективному искушению восемь лет назад и проклятые (вроде бы проклятые – на этот счет ведь тоже нет точных данных) за это остальной своей страной, для которой они с давних пор были самым слабым местом национального строительства – советские люди, плохо монтируемые с национальной ценностной системой, они довольно долго, чуть ли не до первого майдана, не испытывали никаких проблем со своей нечеткой идентичностью, да и гораздо существеннее до поры было их экономическое благополучие, позволявшее жить, не оглядываясь даже на Киев, но в какой-то момент это оказалось политтехнологически удобно – вот, есть в стране несколько миллионов таких вот людей, которых можно пугать Бандерой, и которыми можно пугать вестернизированных киевлян и тем более жителей западных регионов; сейчас думаешь – а вот выбери 18 лет назад Кучма себе преемника ну хотя бы из Полтавы, может быть, не пригодились бы те линии разделения, не стали бы Ахметов и прочие играть в это «услышьте голос Донбасса», а майданная публика как-то обошлась бы без плакатиков «не ссы в подъезде, ты же не из Донецка». Но как вышло, так вышло – к 2013 году несогласие с ценностями киевского мейнстрима стало основой региональной идентичности; слова «русский» в этом контексте пока не было. Шахтерский труд, пальма Мерцалова, ахметовский футбольный клуб, терриконовые ландшафты, да даже и мистер Юз, стоявший у истоков – льдинки, из которых Кай складывал слово «вечность», но однажды в пределах видимости его южные соотечественники сложили совсем другое слово из галечных пляжей, Ласточкина гнезда, славы русских моряков – и в сравнении с тем, что было в Киеве, или даже с тем, как выглядел Киев, если смотреть на него непосредственно из Донецка – крымский вариант показался соблазнительным, и никто не сказал, что на самом деле спрятано за бело-сине-красной витриной, и никто не сказал, что крымского счастья даже в теории не может хватить на всех.
Дыхание истории – принято думать, что оно величественное и завораживающее, но на практике – сначала нет ощущения, что все по-настоящему (на стадии захвата донецкой ОГА происходящее вполне укладывалось в понятную картину протестов в городе, причем даже не страшных протестов, не было ни разбитых витрин, ни перевернутых машин, ни даже трупов), но такие вещи ведь и не отследишь, начало АТО и не признанный даже Москвой референдум еще могли проходить по категории политических событий, а дальше – бегут лояльные Киеву обыватели, бегут олигархи, падает сбитый «боинг», рушится в ходе боев новый красивый аэропорт имени Сергея, между прочим, Прокофьева, гибнет в котлах украинская армия, пленка мотается вперед – скорбные колонны на похоронах Моторолы; кто эти люди – украинцы, находящиеся на временно оккупированной территории, орки, с которых совсем не тот спрос, что с людей (людин), или русские, у которых теперь нет и не может быть другого Отечества, кроме России? Вопрос повис в воздухе на восемь лет, и кажется, что адресовать его стоит и Киеву, и Москве – наверное, да, только стоит иметь в виду, что вопросы к Киеву о том периоде – заочные, дистанционные, касающиеся слов и мыслей, а вся практика и вся реальность – в зоне ответственности России, которая, конечно, никакого Крыма там делать и не собиралась, а вот устроила такую резервацию, целью существования которой, помимо банального грабежа все еще богатых местностей, было выяснение отношений с Киевом и Западом, и для такого выяснения как раз и нужен был не благополучный, но сознательно деклассированный и разоренный регион, балансирующий на грани гуманитарной катастрофы, на краешке ада ровно в той мере, чтобы
