– ну, коллективный Ургант, он же Галкин. В том, что именно они (Роднянский – не более чем один из них, этакий Красильщик русского кино в обоих, хорошем и плохом, смыслах) стали сегодня голосом антивоенной России, большого сюрприза нет – это даже не вопрос этики и ценностей, это вопрос статистики, антивоенным голосам и взяться-то больше неоткуда (в сравнении с их вселенной вселенная отрицал-радикалов тускла и скучна; там живет Аркадий Бабченко, который, даже если и оказался вдруг прав, Аркадием Бабченко от этого быть не перестанет – злым, неинтересным, нелепым), и какой бы гибкой ни была их моральная система в те времена, когда они сотрудничали с властью, 24 февраля их объективно извиняет – ну да, степень приемлемости сотрудничества с государством в условиях, когда оно расстреливает жилые кварталы и ровняет с землей мирные города, действительно отличается от той степени приемлемости, в которой самым страшным грехом государства была, говоря условно, посадка Навального. Сравнивая Роднянского, показывающего Путину «Девятую роту», с Роднянским, проклинающим Путина, не забывайте о том, что переменная величина здесь как раз Путин, а не Роднянский, который и сейчас, и тогда, смотрит на мир с позиции кинематографического менеджера, от которого ничего, кроме его фильмов, в принципе не зависит.
Парадокс в том, что сам Роднянский не станет использовать такие аргументы для своей защиты, и на самом деле здесь и находится главная его уязвимость – проблема не в том, что он до войны сотрудничал с Путиным, проблема в том, что он не видит в этом проблемы, он искренне не помнит об этом. Он знает, что правда на его стороне, но не потому, что он против убийства людей и против войны, а просто потому, что в его системе координат правда, добро, вообще все хорошее – всегда там, где он. И именно поэтому, какими бы правильными ни были его слова, он выглядит так смешно и жалко даже на фоне «неоднозначника» Баженова, предъявляющего ему бесспорные претензии, на которые он не в состоянии ответить. Нельзя сказать даже, что Роднянский пренебрегает возможностью отрефлексировать довоенного себя – он не пренебрегает этой возможностью, он исключает ее в принципе, у него ее нет, нет того органа души, который за это отвечает, и свою правоту он чувствует прежде всего потому, что сама возможность собственной неправоты находится за пределами его духовного зрения. В том уравнении с Путиным Роднянский – действительно константа, он одинаково уверен в своей правоте и сейчас, проклиная российскую армию, и тогда, ругая майдан в «Комсомолке». Такой человек, вернее, такой тип – именно что стандартный для этой среды, сравните хоть с Серебренниковым, хоть с Гельманом, хоть с Красильщиком.
Именно в этом и заключается их системный дефект, и именно поэтому, даже когда они произносят какие-то совсем бесспорные вещи, хочется послать их к черту, даже если ты сам дословно готов повторить их выводы и лозунги.
В разговорах о вине, ответственности и отмене культуры это и есть самое отвратительное и невыносимое – да, естественно для человека искать в случившейся беде собственные ошибки, собственную вину, но когда над душой встает хорошо тебе знакомый аниматор, бывший первым учеником во всех взаимоисключающих исторических обстоятельствах, ты прервешь свои мрачные размышления, поднимешь на него глаза и рявкнешь – мол, ты-то куда лезешь, забыл свое «Движение вверх»? Если не уйдет, можно и камнем в него бросить, объективно же бесит, мерзавец.
А вот когда уйдет, тогда можно будет вернуться к мрачным размышлениям.
25 июля 2022
Внезапное увлечение российского государства поэзией – главная сенсация этой войны в категории «культура», самое неожиданное событие. Разгрома театров, запрета писателей и музыкантов ждали давно, это логично и понятно, а вот чтобы исторически нечувствительная к слову власть открыла вакансию поэта – такого до сих пор не было. Когда-нибудь из мемуаров или протоколов допросов узнаем, кто (Симоньян? Прилепин?) был тем человеком, который кому-то там (Кириенко? Патрушеву? Самому Путину?) объяснил, что родине нужен новый Симонов, а дальше уже заработали привычные механизмы навязывания – государственный шоу-бизнес, телевидение, сетки в соцсетях. Это уже не рубрика «культура», это рубрика «медиа» – в огне украинской войны родилась самая молодая и самая при этом архаичная отрасль пропаганды. Попытки описать явление с литературоведческой точки зрения (самую яркую и обстоятельную предпринял Эдуард Лукоянов) кажутся заведомо неточными, кто там что и как рифмует, дело все-таки десятое. Интереснее организационная составляющая, классическая и многократно опробованная в других сферах оптимизация, когда к политически важному проекту привлекаются ресурсы из какого-нибудь чемодана без ручки, в процессе чемодан переворачивается, последние становятся первыми, кто-то выбывает, всем весело и страшно. Вторжение пропагандного ведомства в мир поэзии меняет его, устанавливает новые порядки и новые критерии успеха, и Кремль как новый центр силы в литературном пространстве делит сообщество даже не по политическому признаку – поэт, пишущий «для Киселева», вне зависимости от того, что он пишет, становится в один ряд с героями Киселева, а не с другими поэтами.
Русская поэзия – наша бесспорная национальная гордость, но к вселенной Пушкина и Бродского (да даже и Симонова) эта история отношения не имеет. Жизнь русской поэзии в двадцать первом веке – постапокалиптическая, если не посмертная. Вековое соревнование придворных (или, мягче, легальных) голосов с подпольными закончилось вместе с Советским союзом, поэзия новейшего времени – это мир литературных премий, малотиражных академических альманахов, западных славистов. Даже относительно популярные герои этого мира, – скажем, Борис Рыжий, – существовали в той иерархии, где вместо аудитории – профессиональные литературоведы, вместо миллионов экземпляров – сотни, вместо памятников на площадях – посмертные научные исследования. Пространство тесное, душное, скучное, и те имена из него, которые теперь звучат в военно-пропагандистском контексте – не касаясь пока содержания их стихов, нетрудно представить, что, оказавшись перед выбором «премия Аполлона Григорьева или эфир у Дмитрия Киселева», условная Мария Ватутина, даже следуя исключительно рациональным соображениям, выбирала тот путь, на котором даже не имеет значения, что конкретно ее ждет – но, по крайней мере, эти приключения заведомо более увлекательны, чем жизнь в довоенном поэтическом гетто.
В новой пропагандистской отрасли прежние статусы значения не имеют, и «признанные» поэты оказываются в равных условиях со вторым поэтическим миром, который, пожалуй, к этой войне с самого начала более пригоден – самодеятельная, народная поэзия, «Стихи.ру» и «Одноклассники». Снобизм здесь неуместен – в этом пространстве, где репост картинки с четверостишием наследует столетней давности тетрадочкам с переписанными от руки понравившимися строчками, состоялись
