нельзя было отрицать, что кто-то об этих людях все-таки заботится – но вся забота сознательно была сведена лишь к тому, чтобы люди в этих местах не умирали от голода или от эпидемий, ничего больше никто им не давал. Рабский труд – да, нулевые гражданские права – да, чеченского формата тоталитаризм – пожалуйста, но даже несчастные российские паспорта, дающие символический шанс вырваться из резервации – даже их со скрипом и в порядке большого одолжения начали раздавать на пятый или шестой год, ну и дальше – признание республик за три дня до войны, обернувшееся буквальным организованным физическим уничтожением поколения местных молодых мужчин, использованных для затыкания дыр на фронте в качестве невооруженного и незащищенного пушечного мяса; российская власть любит говорить о геноциде применительно к Донбассу, но если есть там что-то близкое к геноциду – это прежде всего безумная утилизационная мобилизация, и когда украинские источники отчитываются о десятках тысяч погибших с российской стороны, не спешите списывать страшные цифры на пропаганду, именно в «союзных силах» с учетом того, что известно о них да даже и от российских военкоров (винтовки Мосина, невыдача касок и бронежилетов), потери и должны быть максимально жуткими – Россией ведь управляют эффективные люди, и если в их распоряжении оказываются вдруг солдаты, которых никто не будет считать и никто не будет жалеть, и которых можно класть тысячами, странно было бы, если бы российская сторона этим не пользовалась.
Донецкий фронт и донецкий тыл свою беду переживают по-разному, но и мобилизованные мужчины, и оставшиеся дома женщины-старики-дети одинаково беззащитны перед лицом того испытания, которое назначило им российское государство, ставшее для них даже не мачехой, а врагом и убийцей. В сочетании с сентиментальной риторикой (и о детях, особенно о детях) преступление Москвы перед людьми Донбасса выглядит максимально чудовищно даже в сравнении с теми вехами, которыми эта война размечена с точки зрения Киева. Восемь лет в заложниках и пять месяцев обреченности, за которой – только вечный мрак. Кто выжил, скажем, в Буче, тому до конца дней принимать сочувственные взгляды и вздохи, рассказывать, вспоминать. На школьный урок в Киеве 2072 года придет старый бучинец, и школьники преклонят перед ним колено. Старый дончанин или луганчанин не придет никуда. Ему, если не погибнет и если войну, что всего вероятнее, закончат вдруг, одномоментно, на существующих линиях разграничения – голодать, ездить на субботники в Мариуполь, смотреть Соловьева по телевизору, спускаться в шахту без требований техники безопасности, а если вдруг каким-нибудь чудом Донецк вновь достанется Украине – станут ли эти люди частью прежнего своего народа, какими глазами Донбасс и украинцы будут смотреть друг на друга? – а если это их личное внутреннее дело, можно и переформулировать вопрос и спросить, какими глазами на Донбасс и его людей будет смотреть Россия, вина которой перед этими людьми всегда будет больше, чем перед украинцами, потому что украинцы, по крайней мере, от России ничего не ждали и в нее не верили, а эти – верили и ждали, получив взамен сначала концлагерь «Изоляция», а потом и массовое убийство под видом мобилизации, и не скажешь уже даже, что кто-то должен услышать голос Донбасса – восемь республиканских лет лишили его голоса, лишили его лица, лишили даже права быть оплаканным. Перспективы отношений России с Украиной более-менее понятны – есть опыт армян и азербайджанцев, есть опыт сербов и хорватов, глухая послевоенная нелюбовь, угрюмые взгляды, бытовые драки – ну, можно себе представить. Чего представить нельзя и чему нет примеров – какими могут быть отношения между большой страной и теми ее жертвами, которых она губила, заверяя их в своей любви и сочувствии.
22 июля 2022
Спорят Евгений Баженов и Александр Роднянский, спорят публично, спорят долго, некрасиво и тяжело. Баженов только что сравнил российское и украинское военное кино, обнаружил и там, и там одинаковую пропаганду и непримиримость, осудил обе стороны, и за это его осудил уже Роднянский, киевлянин, защитник Украины, критик войны и Путина, и как бы понятно, кто прав, но в следующем раунде сильно ударил Баженов, напомнивший, что это Роднянский, а не он, осваивал российские государственные деньги, показывал свои фильмы Путину до премьеры, давал антиукраинские интервью – и что же, теперь этот конформист будет учить нас правде и справедливости? Дальше еще раз выступил Роднянский, но многословный ответ оказался содержательно пустым, Баженов более убедителен и прав.
Другой вопрос, что из его правоты должно следовать. Моральная уязвимость Роднянского не влечет за собой правоты Баженова по всем остальным вопросам и вообще не имеет отношения ни к чему из того, о чем принято спорить в эти военные месяцы. Спор Роднянского с Баженовым – продолжение довоенных еще дискуссий об «интеллигенции и коллаборации» или постскриптум к ним; двадцать четвертое февраля, как тогда казалось, обессмыслило и обнулило все прежние линии разлома и системы координат, но по мере рутинизации военных событий все, что обнулилось пять месяцев назад, начинает опять давать о себе знать, превращаясь в анкету с первым вопросом «где вы были восемь лет», который вдруг перестал быть, как весной, дежурной фигурой речи и неожиданно стал сущностным не столько с военной точки зрения, сколько как мера ответственности за все, что происходило в эти годы прежде всего в похорошевшем российском тылу.
Довоенный интеллигентский коллаборационизм – явление понятное, и если не изученное и не отрефлексированное, то легко поддающееся изучению и рефлексиям просто потому, что речь идет о совсем недавних временах и об ограниченном (тысячи, не более) круге людей, которые в разной степени активно и тесно взаимодействовали с российской властью или подконтрольными ей структурами – все эпизоды легко ищутся в открытых источниках, все было публично, все сопровождалось какими-то словами, а если слов не было, то они были и не нужны; если фильм везут Путину на дачу до премьеры, и так понятно, зачем нужен этот фильм и какова степень лояльности (или нелояльности) его создателей. Оставляя за скобками активное лоялистское меньшинство типа Прилепина или Боякова, мы вспоминаем сейчас прежде всего тех, кому было позволено принадлежать к системе со всеми даваемыми ею возможностями, не платя за это душой и репутацией. Типичный лояльный интеллигент десятых – это не Карен Шахназаров, орущий что-то грозное у Соловьева, а несопоставимо более умеренные художники типа Серебренникова или Хаматовой, или медийщики, оседавшие в те годы в Яндексе, или звезды Первого канала в той его части, которая проходит по развлекательной категории
