Книга Быкова о Пастернаке отмечена престижной российской премией «Большая книга России 2006 года», что особенно подчеркивает неуместность повторения в ней неверных утверждений об Ольге Ивинской. Укажу лишь некоторые из этих ложных утверждений, перешедших в книгу Быкова из публикаций Евгения Борисовича. (Далее положения из книги Быкова выделены мною курсивом.)
1. На странице 535: «Ольга Ивинская вернулась осенью 1953 года по амнистии».
В действительности Ольга Всеволодовна вернулась из концлагеря в мае 1953 года, о чем говорит лагерная справка от 4 мая. Справка была приведена в «Литгазете» в 1994 году и в книге стихотворений Ивинской «Земли раскрытое окно» (1999). Копия ее приведена и во вступительной главе этой книги.
2. На странице 753 говорится, что в апреле 1957 года Пастернак находится в кремлевской больнице, где «он сердится и капризничает, — отчасти это объяснимо тем, что он пишет Ольге, причем с главной целью: не пустить ее к нему».
В больницу к Борису Леонидовичу Ольга приходила регулярно, в том числе с Ниной Табидзе. Ольга решала проблемы поддержки связи с итальянским издателем через Д’Анджело для отражения атак органов и Суркова, обеспечивая исполнение главного желания Пастернака — выхода романа в Италии. Об этом подробно написал Серджо в своей книге «Дело Пастернака».
3. На странице 7 58: «После апрельской болезни (речь идет о болезни Пастернака в 1957 году. — Б. М.) его близость с Ивинской становится эпизодической, наступает время последнего очищения и аскезы».
После этого «очищения и аскезы» рождаются письма Пастернака к Ренате Швейцер и к сестрам в Англии об Ольге — Ларе его романа, единственном человеке, с которым он близок, в котором он находит смысл своей жизни и источник творчества. Быков запамятовал, что в письме 1 ноября 1957-го Пастернак сообщает сестрам в Англию.
Здесь надо сказать о той участи и той роли, которую играет в моей жизни Ольга Всеволодовна Ивинская, Лара моего романа. <…> Она неимоверно много делает для меня. Это единственная душа, с кем я обсуждаю, что такое бремя века, что надо сделать, подумать, написать.
25 ноября 1957 года Пастернак с Ольгой и Серджо празднуют на Вятской улице победу — выход в свет романа «Доктор Живаго» в Милане. 17 декабря Пастернак вновь пишет сестре в Оксфорд:
Так называемые друзья дома и даже члены моей семьи понятия не имеют о вещах, слишком близких, живых и великих, чтобы я стал посвящать их в их ход. <…> Главная линия жизни проходит вне их досягания, не затрудняя их понимания, ведомая только Ольге Всеволодовне. Это два разных, не сообщающихся мира.
Еще раз говорить о близости Пастернака с Ольгой в дни нобелевского шабаша нет необходимости. Ольга Ивинская уберегла поэта от самоубийства.
4. На странице 785: «Пастернак спросил старшего сына: „Поедешь со мной?“ „Куда угодно и когда угодно!“ — горячо ответил первенец».
В октябрьском письме 1958 года Пастернака в ЦК КПСС, которое изъяло КГБ у Ивинской при ее аресте и которое читал Евгений Борисович, изучавший в РГАЛИ архив Ивинской, Пастернак пишет:
«Если я буду выслан из страны, прошу выпустить со мною близкого друга Ольгу Всеволодовну Ивинскую с детьми <…> в разлуке с которой, в неуверенности в судьбе которой и в страхе за которую существование мое немыслимо».
— Ни в одном письме или записке Бориса Леонидовича, — отмечал Митя, — нет даже намека на желание Пастернака пригласить Евгения с собой за границу. Как говорила мама, такое дикое предположение даже прозвучать при Боре не могло.
5. На странице 836: «Мы знаем дату убийства Пастернака совершенно точно. Механизм его последней раковой болезни был запущен 14 марта 1959 года, когда во время прогулки по Переделкину его впихнули в машину и отвезли в прокуратуру».
Быков вновь забыл о фактах. После триумфа романа и присуждения Нобелевской премии в 1958 году о каком паническом страхе поэта перед властями 14 марта 1959 года можно говорить? Как уже сказано выше, Ивинская считала: «Началом смертельной болезни Пастернака стало утро 28 октября 1958 года, когда к Борису Леонидовичу с ультиматумом явились оба сына. Тогда взрыв гнева и шок вызвали зарождение роковой болезни, которая через полтора года стала причиной смерти Бори».
6. На странице 784: «Есть мнение (его разделяет и Евгений Борисович), что решающую роль сыграла Ольга Ивинская. История с премией ее безмерно перепугала: „Тебе ничего не будет, а от меня костей не соберешь“. И тогда он бросил трубку и побежал на телеграф отказываться от Нобелевской премии».
Об этой клевете Евгения Пастернака на Ольгу Ивинскую уже достаточно сказано выше.
7. На странице 786 Быков уверенно пишет: «Она (Ольга Ивинская) утверждала, что слишком давила на Пастернака, чтобы он отказался от премии». Но где это написано? Такого заявления — «чтобы он отказался» — нет ни в откровенной и самокритичной книге Ольги Всеволодовны, ни в книге Ирины. Эту ложь всеми силами внедрял только Евгений Борисович. Ольга Ивинская проявила невероятное мужество, как верная и любящая жена, чтобы спасти жизнь Бориса Пастернака. Таким же бесстрашным защитником поэта была Ариадна Эфрон. Они ни на йоту не предали гонимого и травимого властями, брошенного родней и «друзьями» поэта.
Неужели Быков не читал воспоминаний Зинаиды и дневников Зои Маслениковой, где приведены слова Пастернака: «Тайком от всех, от брата, от жены, я отправил в Шведскую академию телеграмму с отказом от премии»? В письме к Жаклин Пастернак написал о верности Ольги в нобелевские дни: «Зарабатывать мне больше никогда не дадут, этого лишена также Ольга Всеволодовна, не захотевшая публично отречься от меня (выделено мной. — Б. М.)».
Однако вернемся к сталинской теме и книге Вадима Баевского, где имеется необычная, не лирическая глава 12 под названием «Пастернак и Сталин». В этой главе профессор Баевский тщательно анализирует факты и убедительно показывает, что встреча Пастернака со Сталиным имела место! Такой книги не было у Мити, но эта книга, несомненно, была известна соавтору Баевского по сборнику — Евгению Борисовичу.
Прочитав главу «Пастернак и Сталин», я пришел в полное недоумение: как Евгений Борисович, зная работу Баевского еще в 1993 году, мог заявить в 2000-м, что пересказ Ивинской слов Пастернака о его встрече со Сталиным — «вранье»?!
Рассмотрим выдержки из главы «Пастернак и Сталин» книги Баевского.
Цитата 1.
С начала 30-х годов Пастернак переводил грузинских поэтов. Среди стихов его перевода есть тексты, полностью или частично посвященные Сталину. Так, «Октябрьские строки» В. Гаприндашвили в переводе Пастернака заканчиваются словами:
И нормы прежних выработок вытесним,
Одушевляясь Сталина примером.
Строки из стихотворения П. Яшвили «На смерть Ленина»:
Но все замрет в тот час,
Как Сталин с партиею в сборе
На Красной площади Москвы
Предаст земле, даренья недостойной,
Прах Ленина.
Цитата 2.
17 ноября 1932 года на первой полосе «Литгазеты» в траурной рамке — фото Аллилуевой[337]. Под фотографией — обращение, подписанное 33 писателями, в том числе Леоновым, Фадеевым, Олешей, Вс. Ивановым, Багрицким, Ильфом, Петровым, Авербахом, Кольцовым и другими:
«Дорогой товарищ Сталин! Трудно найти слова соболезнования. <…> Примите нашу скорбь о смерти Н. С. Аллилуевой, отдавшей все свои силы делу освобождения миллионов угнетенного человечества, которое Вы возглавляете и за которое мы готовы отдать свои жизни».
Под этим обращением в газете помещен еще один, отдельный текст с выражением соболезнования:
«Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник — впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел. Борис Пастернак».
«Его общественное положение было таково, что ему позволили это сделать», — пишет Баевский, напоминая, что в 1932 году «литературка» публикует целую серию материалов «о талантливом советском поэте Борисе Пастернаке». Критик Зелинский со страниц «Литературной газеты» поучал других критиков: «Они забывают: Пастернак — большой поэт»[338].
Моя сестра Алла, изучавшая историю советской литературы на литфаке МГУ, обратив мое внимание на факт опубликования отдельного письма-соболезнования Пастернака в адрес вождя, сказала:
— Знатоку нравов среди ареопага советских писателей (в числе подписавших письмо — такие советские монстры, как Леонов, Авербах, Кольцов, Фадеев), которые наперегонки спешили служить хозяину, понятно, что эти монстры вынуждены были позволить, подавив зависть, в такой выгодный для карьеры момент выскочить с личным соболезнованием одному, причем ими нелюбимому Борису Пастернаку. Это могло быть только в случае личного знакомства выскочки с «хозяином». При этом монстры считали, что «хозяин» благожелательно оценит их рвение и выделение из рядов советской писательской элиты назначенного им последнего глашатая эпохи.
