Григорий Иванович, там сидишь! — Парторг улыбался, хотя и говорил недовольным голосом. — Тебе же первому докладывать…
— Как же первому, Петр Анисимович, когда второму… Неужели уже передвинули?
Саватеев пошел по проходу и, дойдя до первых рядов, увидел улыбающегося Любашина: это он, наверное, опять начал…
— Все о том же, Алеша? — резко спросил Саватеев, блеснув глазами на Любашина. — Дались тебе теткины пожитки!..
Шутки случались и в цехе, и в столовой, и по дороге домой. Слово «наследство» было какое-то старомодное, тяжелое и основательное, и оно забавляло приятелей Саватеева. Он и сам пошучивал — вытягивался во весь свой длинный рост, покручивал воображаемые усы и говорил спесиво: «А вы что думаете. Да-с, получу-с!»
Но не пора ли с этой забавой кончать.
* * *
Шутки шутками, но наследство в колхозе «Высокий берег» действительно было оставлено Марфой Семеновной, ждало его, и пришло время ехать в деревню.
Марфу Семеновну он любил, но видал редко. Когда ездил в деревню к отцу с матерью, то, конечно, бывал у нее. Когда же их не стало, то приезжал к тетке только раз после женитьбы — знакомить жену с деревенской родней, с единственными оставшимися в живых: сестрой матери и ее сыном — двоюродным братом.
Тетка приезжала к ним в Москву почаще, но тоже не каждый год — свои дела, своя жизнь, да и дорога хлопотная: от железной дороги тридцать пять верст на лошадях. На войне у нее погиб сын, и она долго не показывалась. Потом стала приезжать, хвалилась, что теперь от железной дороги автобус ходит, что ездить легко, но снова надолго пропадала. В последний раз — год назад — Марфа Семеновна приезжала на какое-то сельскохозяйственное совещание Московской области; видел ее Саватеев мельком, к ночи только… И хоть мельком, но заметил: бодрилась, а года брали свое — из-за ужина, помнит, встала не сразу, а по-стариковски опершись о стол.
Умерла внезапно, телеграмма пришла с опозданием — ехать уж было не к чему. Позже, когда утрата как-то отошла, пришло вот это извещение от сельсовета…
Сидя в вагоне и смотря на бескрайние снега за окном, Григорий Иванович вспомнил, что ведь он уже раз получал наследство. Получал не он, а отец от умершей в соседнем селе матеря — Гришиной бабки, но он мальчишкой ездил с ним вместе и видал… Не в том дело, что пожитки были небогаты, а уж очень какие-то древние, столетние. И закопченный чугун, и ухват к нему, и осклизлый ушат для воды, и тяжелый несдвигаемый сундук с железными — от воров — полосами. А в сундуке — ветошь и чепуха, которую и без полос и без сундука — с открытого места никто бы теперь не взял…
Но тогда все было мило. С грустными, озабоченными глазами отец укладывал на подводу все — до нитки, до черепка. И он, Гришка, нашел для себя интересное: книжку без начала и конца, но с картинками, моток суровых ниток, если навощить — на леску для удочки сойдет… Книжку отец, подумав, отдал сыну, а моток сразу же отобрал.
Тут же в селе отец решил вспрыснуть наследство. Грише купил розовый, в виде рыбки, пряник, а сам направил лошадь к аптеке. Сын хоть и был мал; но знал, что в таких случаях мужики не туда идут, не туда подъезжают… Войдя в аптеку, отец сказал аптекарю: «Мне лекарь от куриной слепоты рыбий жир прописал… Да все, Модест Павлович, как-то было недосуг».
Сын догадался, что это был за «недосуг», если только в день получения наследства отец позволил себе это… Он выпил рыбий жир тут же, выпил добрых полстакана — не поморщившись, ничем не закусив. Аптекарь, невольно морщась за отца, пока тот пил, сказал: «Конечно, это прекрасное средство, но вам, Иван Федорович, надо правильно питаться… Так сказать, в достаточном и разнообразном количестве».
Отец ответил: «Это правильно», — а когда вышли на улицу, сказал Григорию: «Вежливый человек, и слова подобрал необидные: «в достаточном количестве». А откуда его взять-то?..»
Потом подвода все же остановилась около углового дома с тремя каменными, стесанными до белизны ступенями. Отец вернулся оттуда порозовевший, с распущенной бородой и, порывшись в каком-то бабкином узле, подал Гришке отобранный ранее моток ниток. И они тронулись домой счастливые.
* * *
Выйдя из поезда, Саватеев действительно нашел на пристанционной площади небольшой автобус.
Опять слева и справа потянулись снега. За одиннадцать лет, которые он тут не был, появилось новое вокруг: то вон у дороги дом с садом, то трансформаторная будка с нестрашным черепом, нарисованным на жестянке, то заводик с трубой, а то и просто гуськом, держа на плечах провода, пошли куда-то молодые, не потемневшие еще столбы…
Через полтора часа Саватеев сидел в здании сельсовета у председателя Кудрина. И дом был новый, и председатель — молодой. И в комнате иначе: шкаф с книгами, письменный стол, стулья. «Скамейки, слава богу, вынесли», — подумал Саватеев, припомнив, что в былые его приезды на этих скамейках у стен неприютно, будто просители, сидели колхозники.
Кудрин коротко и точно, справляясь по описи, изложил, какое имущество осталось после Марфы Семеновны Увадеевой и как она им в завещании распорядилась. У слушавшего и почему-то надевшего для этого случая очки Григория Ивановича отлегло от сердца. И дома с женой, и еще больше в вагоне, когда вспомнил свою поездку с отцом за бабкиным добром, он мысленно представлял вот то самое, что уже было в его детстве: перебирать тряпки, посуду, залезать в сундуки… Конечно, у Марфы Семеновны все это было бы попригляднее, поновее, да и просто побольше, но все же куда же это в Москву везти и зачем?
К концу разговора, стряхивая с пухового платка снежную пыль, вошла широкая в плечах женщина с кружками румянца на сухих, обтянутых скулах. Саватеев знал Пелагаю Тихоновну, и одиннадцать лет мало изменили, подругу Марфы Семеновны, выбранную два года тому назад председателем «Высокого берега». Поздоровавшись и присев на стул, она с первых же слов Саватеева поняла, о чем идет речь, и, как только он замолчал, она быстро добавила:
— И Марфа Семеновна так думала… «К чему, — говорила она, — эту невидаль в Москву тащить?» Не то что ей своего добра стыдно было, нет, нарядно жила, но она бывала у вас и вот перед концом говорила: «К чему это Гришеньке с Настей к шкафу шкаф, к кровати кровать?» И, по завещанию, что раздарила, что продать велела…
Что-то вспомнив, она вздохнула, опустила глаза и стала теребить бахрому платка. Потом неожиданно подошла к окну и, сев там, стала смотреть на улицу. И Кудрин,
