у него опыт, у него связи (кремлевский главный по пропаганде Алексей Громов был у комсорга Затулина заместителем в университете) – чего ему бояться? Он так и продолжит говорить, что думает, оставаясь уверенным, что не входит в ту группу риска, которую ждут репрессии за слова, но однажды, скажем, после третьего предупреждения от Клишаса, столкнется с тем, что все на самом деле более серьезно – может, и дело возбудят, и мандат отберут.
Это пока еще выглядит натяжкой, но ведь действительно перед нами первые шаги в безвоздушном пространстве, к которому еще никто не привык. В довоенных сюжетах типа «блокадный опрос Дождя» или «Навальный оскорбил ветерана» определяющее значение имела реакция системы, но теперь, когда нет ни «Дождя», ни Навального, понятно, что они и были необходимым условием для таких скандалов, а сейчас система хочет на кого-нибудь броситься, обвинить в нарушении бесспорных для нее норм, наказать, запугать остальных – а бросаться-то и не на кого. Но надо. И в зоне риска оказывается вдруг лояльнейший и безопаснейший Затулин, и завтра кто-нибудь еще из того же ряда – политолог Марков, телеведущий Соловьев, тот же сенатор Клишас.
Это выглядит как неизбежность. Годы система потратила на избавление сначала от «несистемных», потом и от «системных». Буквальное воплощение анекдота про «армяне, берегите евреев» – заканчивают с одними, берутся за других. Уничтожение «Эха Москвы» и Высшей школы экономики было предрешено еще в те вегетарианские времена, когда репрессивная и запретительная мощь государства обрушилась на маргинальную лимоновскую НБП – разобрались с нацболами, потом пришла очередь либеральных оппозиционеров, потом, уже в наше время, зачистили системных либералов, и как будто никого не осталось, публичное поле должно было быть приведено к общему знаменателю, но тут выходит Затулин и называет Херсон спорной территорией. Одернут Затулина, выйдет кто-нибудь еще. Чтобы все говорили и делали только то, что положено, нужен контроль и подробное инструктирование, желательно несколько раз в день, но это утопия, поэтому – кто-то обязательно скажет что-то не то, снова придется одергивать, а одергиваемые неизбежно разделятся на тех, кто сразу возьмет под козырек, и кому не понравится, что с ним так разговаривают. Из последних образуются новые фрондеры – те, чьи мелкие разногласия с системой сначала станут крупными, а потом и неразрешимыми. Список иноагентов или фигурантов политических дел через год-два пополнится такими именами, какие сегодня в этом контексте и представить невозможно. «Книги Николая Старикова будут продаваться в черной пластиковой упаковке».
Единомыслие может поддерживаться только полицейскими мерами, но и полицейские меры не дают стопроцентной гарантии, даже в самых тоталитарных странах не удается полностью искоренить недовольство и фронду. Для кого-то в силу темперамента или совести навязанное единомыслие само по себе станет невыносимым, кто-то сочтет давление поводом для сопротивления, а если иметь в виду, что сам предмет единомыслия меняется каждый день (см. «цели СВО»), то круг согласных с властью будет подвергаться постоянному отрицательному отбору, оставляя среди лояльных только тех, кто сознательно откажется от права на собственное мнение и согласится с унизительной ролью ретранслятора методичек.
В этом смысле интересно выглядят амбиции активистов круга Захара Прилепина, давно и навязчиво претендующих на руководство культурными институциями, «инфраструктурой» – якобы нынешнее минкультовское, телевизионное и издательское начальство не вполне лояльно, держит фигу в кармане, зажимает настоящих патриотов. Допустим, однажды они своего добьются, и Прилепин станет министром культуры, Долгарева начальником Первого канала, Левенталю отдадут выставку «Non-fiction» – но, дорвавшись, они обнаружат, что получили не столько власть, сколько обязанность подчиняться кураторам, цензорам и товарищам майорам, а такое подчинение само по себе подразумевает противостояние и конфликт, в котором ты либо совсем ничтожество, либо однажды орешь в ответ – нет, мол, я не буду запрещать книгу Быкова; не успел оглянуться, и ты уже диссидент. Эмигранты и радикалы, конечно, будут ворчать, что это все понарошку, что перед нами такая хитрая игра, обман, но нет – любая тоталитарная утопия противоречит самой природе человека, и сопротивление всегда сопровождает попытки сделать всех одинаковыми и послушными. Будущая перестройка программируется именно сейчас, когда даже несчастный Затулин обнаруживает вдруг, что он стал для системы слишком вольнодумным.
30 ноября 2022
Защищать чеченцев от папы римского – это само по себе звучит как абсурдистский анекдот, но что делать, если на десятом месяце войны в наш давний спор на неприличную тему ворвался понтифик, зайдя сразу с таких козырей, каких у нас никто не может себе позволить. Официальную российскую многонациональность нельзя, конечно, считать фигурой умолчания в разговорах об этой войне, наоборот, этот разговор начал сам Путин в первые военные дни, провозгласив себя лакцем, но есть ли дело лакцу до споров славян между собою – Путин исходит из того, что есть, но едва ли он сам в состоянии это доказать. Настаивая на том, что русские и украинцы один народ, Путин не может выйти за пределы собственной же системы координат, в которой одним народом следует считать русских и тех же лакцев (и не их одних, он в той речи много кого перечислял – «я чеченец, ингуш, русский, татарин, еврей» и так далее), но, соединяя два путинских взгляда на единство народов, мы должны считать одним народом лакцев и украинцев, к чему, очевидно, никто не готов ни по ту, ни по эту сторону фронта, поэтому все вопросы остаются без ответа, и лучше лишний раз о них не вспоминать.
И тут вдруг папа. Рассуждая о жестокости российских военных, он назвал самыми жестокими тех, кто «не придерживается русской традиции» – в частности, бурятов и чеченцев, и тут действительно стоит вступиться, по крайней мере, за тех, чью репутацию до сих пор во многом определяет травмирующий опыт двух чеченских войн. Логично, что бородатые мужчины в камуфляже, приветствующие друг друга и нас криками «Аллах акбар» («Ахмат сила», будучи исторически спортивной кричалкой, воспринимается так же, воинственно-религиозно), вызывают ассоциации с самыми зловещими героями прошлых лет, и даже над совсем молодыми кадыровскими боевиками до сих пор встает тень знаменитого лет двадцать пять назад полевого командира с позывным «Тракторист» и ему подобных, которые на камеру отрезали головы российским пленным солдатам. Но девять месяцев нынешней войны – очевидно, достаточный срок, чтобы пересмотреть давние стереотипы. Война исправно поставляет нам самые шокирующие эпизоды самого чудовищного насилия, и при всем объеме поступающей с фронта страшной информации, не было случая, чтобы главным героем какой-нибудь жуткой истории становился именно чеченец. Ни отрезанных голов, ни страшных пыток, ни взятия
