впервые встретилась на странице, мы в дальнейшем уже смотрим на эти слова как бы мельком, вполглаза, как не вглядываемся в знакомого человека, а узнаем его еще издали — по росту, по походке, по костюму и т. д. — опознавательных признаков может быть меньше или больше, однако до цвета глаз, до формы ногтей узнавание не доходит, ибо к чему же всматриваться в приятеля с такой тщательностью?
Так и тут. Проследите, и вы увидите, что, например, «Бойцов» при повторном появлении на строчке всего вернее узнается: а) по заглавной букве «Б», б) по довольно редкой внутри слова «й» и в) по шестибуквенной длине слова.
Но ведь те же опознавательные признаки мы найдем и в слове «Бойков»! А раз так, то слова эти путаются при узнавании. В лучшем положении находится только малограмотный, читающий по слогам, — тот, не узнавая, а читая каждое слово, заметит «к», вставшее на место «ц», и расставив эти слова «ошуюю и одесную».
То, что мы не читаем, а узнаем слова, особенно наглядно обнаруживается при встрече с иностранными. Вот, например, французская фамилия «Морандьер» и греческая — «Мавропойнтис» (и та и другая взяты из одного очерка, переведенного с французского).
В отличие от легких для восприятия русского читателя фамилий, вроде «Бойков», приведенные выше фамилии читатель не прочтет даже при первой с ними встрече в тексте, ибо довольно быстрый ритм чтения не позволит ему задерживаться на трудных для произношения иностранных словах.
Как же он с ними поступит?
Он запомнит их по «общему впечатлению», по опознавательным приметам. Для каждого читателя эти приметы, возможно, индивидуальны, но я бы, например, «Морандьер» запомнил по заглавной «М», по «ь» внутри слова и по значительной протяженности фамилии. «Мавропойнтис» еще легче было бы узнавать: кроме большой «М», тут еще «й» внутри, характерное «тис» на конце и, главное, довольно длинное слово.
При убыстренном чтении произошло бы «сокращение штатов» примет и остались бы только необходимейшие: заглавное «М» и длина слова.
Чтобы убедиться, что именно так воспринимаем мы трудные, но часто встречающиеся в тексте слова (а такими словами обычно являются фамилии героев), достаточно вспомнить любую переводную книжку, которую мы недавно читали. Вряд ли членораздельно, бойко, не заглядывая в книгу, мы произносим фамилии действующих лиц. И это понятно — мы ведь их ни разу не читали, не произносили даже «про себя». Однако, открыв снова текст, мы по «общему впечатлению», по приметам тотчас найдем, узнаем старых знакомцев.
Исключение составляют только актеры, заучивающие текст. Им, конечно, одними приметами и впечатлениями не обойтись.
Возвращаясь к «Бойцову» и «Бойкову», надо сказать, что не только такие, почти однозвучные фамилии будут путаться, но и «Бойцов» и «Битков», «Бойцов» и «Боков», но даже «Бойцов» и «Букреев», «Боташев» и т. д. Почему? Да потому, что заглавные буквы фамилии — это главная примета ее, главный опознавательный признак. Отсюда — лучше избегать фамилий, начинающихся с одной и той же буквы.
Но в итоге, конечно, надо сказать, что если фигуры героев произведения бледны, бесцветны, лишены характеров, то оснащение одного героя фамилией «Жак», а второго резко отличной, скажем «Кораблекрушенцев» ни авторскому, ни читательскому горю не поможет: герои не будут различимы.
Но это уже другой разговор.
22 ВЕКА НАЗАД
…«Поэтика» Аристотеля написана до нашей эры свыше двадцати двух веков назад, однако многие ее положения живы для искусства и до сих пор.
Вот литератор прочел новую, недавно им написанную вещь, ее признали интересной, но многословной, со многими лишними эпизодами. Или то же самое он узнал из отзыва редакции. Автор, вздохнув, приступает к доработке. И тут встает главный вопрос: как определить лишнее? Ведь именно от лишнего все показалось растянутым.
И вот мы читаем строки, написанные 2200 с чем-то лет назад.
«…Фабула… должна быть изображением одного и притом цельного действия, и части событий должны быть так составлены, что при перемене или отнятии какой-нибудь части изменялось и приходило в движение целое, ибо то́, присутствие или отсутствие чего незаметно, не есть органическая часть целого».
Золотые слова!.. В самом деле, автор читает свою рукопись страницу за страницей — все дорого его сердцу, все кажется нужным, обязательным. Но вот вдруг из этого обязательного он берет какой-нибудь эпизод и задает себе вопрос: а зачем, собственно, он здесь? Что, он двигает сюжет? Еще более раскрывает тему? Характеризует действующее лицо?
Увы, оказывается, нет — не двигает, не раскрывает, не характеризует… Это как раз, по Аристотелю, тот эпизод, при «перемене или отнятии» которого ничего в произведении не меняется и не «приходит в движение». Это тот эпизод, «присутствие или отсутствие чего незаметно». Это есть не «органическая часть целого», то есть, иначе говоря, одна из лишних, ненужных неработающих подробностей, которую смело, без сожаления, надо выбросить из рукописи.
И далее Аристотель развивает это положение:
«Из простых фабул и действий самые худшие эписодические; а эписодической фабулой я называю такую, в которой эписодии следуют друг за другом, без всякого вероятия и необходимости. Подобные… сочиняются плохими поэтами вследствие их собственной бездарности… растягивая фабулу вопреки ее внутреннему содержанию, они часто бывают вынуждены нарушить естественный порядок действия».
Как верно! В самом деле, повествуя, мы нередко к одной частности прибавляем другую частность, к детали — деталь, к эпизоду — эпизод. Побольше! Побогаче! А надо ли это? Где же граница нашей ненужной щедрости? Где надо остановиться? И Аристотель отвечает: там, где есть «вероятие и необходимость»; остановиться там, где это соответствует «внутреннему содержанию» фабулы, где не нарушается «естественный порядок действия»…
Для литератора, пишущего рассказы, самым примечательным будут заключительные строки девятой главы «Поэтики».
…«Из случайного наиболее удивительным кажется все то, что представляет случившимся как бы с намерением, например, то́ событие, что статуя Мития в Аргосе убила виновника смерти этого Мития, упав на него в то время, как он на нее смотрел; подобные вещи кажутся случившимися не без цели.
Следовательно, подобные фабулы необходимо будут лучшими».
В этих не очень прозрачных, не очень ясных строках перевода с древнегреческого заключен один из важнейших компонентов, который отличает художественное произведение — например рассказ — от простого изложения факта, происшествия, случая.
В самом деле, идет некий человек по улице и на него падает некая статуя. Что это? Если бы в древней Греции выходили газеты, то это событие было бы напечатано под рубрикой: «Происшествие» или «Несчастный случай». Возьмем второй вариант: не некая статуя, а статуя Мития падает и убивает некоего человека. И опять — это только уличное происшествие. Третий вариант: некая статуя, падая, убивает убийцу
