ранец на плечи и проводили в первый класс. Она стояла на школьной линейке вместе с другими такими же взволнованными детьми, а напротив волновались заботливые бабушка и дедушка. Яны не было по уважительной причине: в тот день ее впервые поместили в психбольницу.
Вначале Аля скучала: семилетнему ребенку было сложно осознать причину, по которой мать ее бросила, оставила одну.
Вместе им было хорошо: они любили рисовать, гулять по улице, держаться за руки и выбираться на дачу. Каждые выходные уезжали за город к прадеду. Домик стоял на берегу синей Волги, закаты были оранжево-малиновыми, а воздух – свежим и прохладным. Вместе с мамой они путешествовали; в Праге, например, купили большую охапку воздушных шаров и шутили, что с ними Аля стала похожа на маленького продавца. Девочке нравилось смотреть на красивую маму, которая постоянно меняла стрижки и цвет волос, любила длинные цветастые платья, жакеты с большими плечами и ботинки на низком каблуке. Пока мама была здорова, она готовила дочке завтрак, отводила ее в детский сад, а сама отправлялась на работу в банк. Когда признала себя больной, то, отпустив маленькую дочкину ладошку, вложила ее в руку своей матери.
Из нежной маминой дочки Аля превратилась в сложного подростка. С ног до головы облачилась в черную одежду, и все думали, что однажды она перережет-таки себе вены.
Она доставляла семье большие неудобства: прогуливала школу, не ночевала дома, шлялась по всему городу в компании таких же несчастных брошенных подростков, хамила учителям и взрослым, проколола нос, начала делать тату и месяцами не разговаривала с мамой.
Бабушка каждый день провожала Аллу до школы, стягивала с худых плеч пуховик, с маленьких ножек ботинки, снимала шапку с выжженных краской волос и уезжала на работу, забрав верхнюю одежду с собой.
– Иди в школу, – говорила она, – и не смей прогуливать. – А потом добавляла: – Я за тобой заеду.
Внучка кивала головой и сливалась с толпой школьников, а через десять минут покидала стены своей элитарной школы: отсутствие верхней одежды, вопреки надеждам бабушки, ее не останавливало. Пока послушные дети местных чиновников и бизнесменов в усиленном режиме учили английский и готовились к стабильному будущему, непослушная девочка Аля в отглаженной школьной форме и белых туфельках скользила по загаженному желтому льду за гаражи, чтобы вдоволь накуриться дешевых сигарет и напиться крепкого алкоголя.
В семнадцать лет девушка возненавидела собственное тело и с каждым куском съеденной булки ненавидела его еще больше.
Это потом психотерапевт скажет, что так она наказывала себя за отсутствие здоровой любви и ощущения безопасности. Но еще несколько лет до осознания и начала лечения ей придется вытирать рукавом дизайнерской кофточки рвоту и избегать заведений, где она уже вставала на колени в уборной, засовывала немытые пальцы – безымянный и указательный – себе в рот и с каждым рвотным позывом издавала звуки, пугающие посетителей.
Обнаженная, белокожая, Аля каждое утро, собрав волосы, вставала перед зеркалом и смотрела на себя. Раньше бабуля часто повторяла, что внучка похожа на отца. Тот же дикий нрав, тот же большой нос, те же голубые глаза. Однако с каждым годом Аля все больше понимала, насколько сильно ее тело напоминает тело матери.
«Это ее руки, эльфийская форма лица, грудь и мягкий теплый живот. Это ее тело, а не мое».
Посреди глухой тишины, прерываемой звуками от прикосновений ложек к тарелкам и чашек к блюдцам, Елизавета Павловна неожиданно произнесла:
– Интересно, я смогу стать самоубийцей?
– Ну, ба, – спросила внучка, – откуда такие мысли?
– Оттуда, – вздохнула Лиза и осмотрелась вокруг.
В просторной пятикомнатной квартире, обставленной дорогой мебелью и увешанной репродукциями картин известных художников, завтрак в молчании дожевывали трое: женщина с короткими кудряшками, мужчина с тяжелым подбородком и молодая девушка с черными татуировками по всему телу. Последнее время Елизавета Павловна часто повторяла, что ждет смерти. Умереть хотелось быстро, не мучая ни себя, ни других.
– Рак или автокатастрофа? – спросила она и посмотрела на Алю. Та отвела взгляд и ничего не ответила.
За свои пятьдесят лет Лиза успела похоронить первого мужа, любимого отца и дочь и не видела смысла в долгой жизни. Близкие не знали, как реагировать на подобные фразы.
– Мужику, – кашлянул супруг Елизаветы Павловны, – сон и пихание, а женщине – хуй до кишок. Тебе, видимо, не хватило. Ну извините!
Анвар встал из-за стола, подошел к холодильнику, открыл морозильную камеру и достал оттуда бутылку водки. Он опрокинул несколько рюмок, приблизился к жене и, резко склонившись, поцеловал в щеку. Женщина сжалась: она приспособилась к грязному, вульгарному языку мужа, но привыкнуть к объятьям вместо ударов так и не смогла.
Елизавета Павловна и Анвар были очень разными – настолько, что даже люди со стороны не стеснялись подходить к женщине с вопросом: «Что ты делаешь рядом с ним?»
Елизавета не знала, что ответить: на протяжении их совместной жизни она хотела уйти, но при ее положении в обществе было стыдно оказаться и вдовой, и разведенкой одновременно.
Анвару повезло: ради него, хамоватого таксиста, который любил не только сквернословить, но и поднимать руку на жену и неродную дочь, был отвергнут обходительный и влюбленный в Лизу одногруппник, когда-то демонстративно выпрыгнувший из окна общаги. Причем Елизавета была исключительно амбициозной и трудолюбивой: из школьного кабинета добралась до кресла начальницы, а вместе с деловым костюмом купила несколько автомобилей и квартир.
А вот падчерица получилась нескладной и в семнадцать лет сбежала из дома. Анвар не любил отпускать людей, хотя рано или поздно они все его бросали. Первым ушел отец, второй – мать-самоубийца. Родные братья, с которыми он оттачивал мастерство боя в промзоне Кировского района, тоже оставили его. Младший умер в тюрьме, а старший погиб некрасивой смертью: ему по ошибке ампутировали здоровую ногу, а потом отрезали и вторую. По медицинскому заключению, он умер от неожиданной остановки сердца по пути из сельской больницы в городскую. Анвар потом долго искал безногий труп брата по разным моргам.
Вскоре его бросила и первая жена – маленькая робкая женщина по имени Марья, которая согласилась родить ребенка, а спустя годы, пока Анвар поправлял здоровье в санатории, сменила замки. Он вылез из грязевой ванны, сожрал очередной стакан кислородного коктейля, вернулся домой и обнаружил, что ключ не входит в замочную скважину.
– Пусти меня, гнида! Грязная шлюха! Я вышибу тебе мозги в подворотне! Открой дверь!
Но жена не открыла: за годы совместной жизни она устала смотреть на свои синяки.
Анвару ничего не оставалось, кроме как постоять перед дверью, спуститься вниз и начать все с чистого листа. В новой жизни ничего особо не
