изменилось, просто место первой жены и родной дочери заняли другая женщина по имени Лиза и другая девочка по имени Яна. Он будет колотить их так же методично и регулярно – до сбитых на руках костяшек.
Елизавете было не страшно, когда ее обливали кипятком или молотили кулачищами. Куда страшнее оказалось наблюдать, как большие волосатые руки и ноги поднимались над родной дочерью. Светлые волосики любимой двадцатичетырехлетней наркоманки прилипали к грязному сопливому лицу, тоненькие ручки с исколотыми венами обнимали колени и безуспешно пытались отразить удары, пока мужчина бил по ребрам, животу и голове.
– Прекрати, пожалуйста, прекрати! – кричали жена Лиза и внучка Аля, но Анвара невозможно было остановить.
Мужчина сам решал, когда хватит, тогда он просто выходил подышать свежим воздухом. На улице успокаивался и потом как ни в чем не бывало возвращался. Он знал, что его ждет: чем больше синяков оставалось на женских телах, тем дольше ему предстояло подыгрывать в их любимой игре под названием молчанка.
Правила были просты: ты приходил домой, а все молчали.
Однажды он принес наручники и приковал Яну к большой кровати. Чтобы защелкнуть металлические браслеты на тонких запястьях, ему понадобилось всего одно движение. Браслеты пришлось защелкнуть до упора – иначе тоненькие кисти выскальзывали.
Аля пыталась освободить маму, однако ничего не получилось: вытянуть руку из наручников было мало того что практически невозможно, так еще и очень больно: кожа сдиралась маленькими белыми лоскутками, но хотя бы не кровоточила. Через полчаса браслеты оставили красные следы, через несколько часов – фиолетовые.
Аля просила у деда:
– Отпусти маму, отпусти! Дай ключ!
Но Анвар не отпускал: ему понравились запах наручников и выгравированный на тяжелом сером металле индивидуальный номер. Наркоманов он искренне ненавидел, испытывал к ним презрение и отвращение – они казались ему существами, недостойными жизни и нормального отношения.
– Таких, как она, надо убивать, – говорил он на семейных ужинах, и у внучки в горле появлялся комок, который невозможно было сглотнуть с первого раза.
То, что мама умерла, Аля осознала лишь спустя несколько лет. Первой реакцией были слезы, обычные человеческие соленые слезы. Она заплакала сразу, как только услышала неожиданную новость, – теплой апрельской ночью, пока они в пижамах готовились ко сну. Потом она плакала и по пути к маме, и когда стояла в коридоре квартиры и смотрела на тянувшуюся из кухни белоснежную мертвую руку.
Через несколько дней слезы высохли, а вместе с ними ушли и эмоции. Девочка продолжила существовать так, словно ничего не случилось. Нелюбимые одноклассники по просьбе учителей стали заботливыми и вежливыми, а Алла не понимала, почему: образ ее жизни никак не изменился. Она давно была разлучена с мамой, и последняя так часто пропадала неизвестно где или лежала в больнице, что девочке казалось, будто и сейчас Яна уехала, но вернется.
И лишь два года спустя Аля стала понимать, что мамы больше нет. К осознанию невозвратного прибавилось чувство вины – за полгода до смерти она перестала разговаривать с матерью. Правила игры были по-прежнему очень просты: если тебе говорят «Здравствуй», молчи, звонят – сбрасывай, пытаются обнять – отверни лицо. Так и прошли шесть месяцев.
«Тебе что, больше мать не нужна?» – написала Яна дочери за несколько дней до самоубийства.
Аля хотела ответить, но отложила телефон в сторону.
«Чуть попозже, пусть помучается, – подумала, – а потом я ей обязательно напишу».
Аля рассказывает, что они с мамой всегда страдали от тотального контроля бабушки: чтобы быть рядом с дочкой, Елизавета Павловна купила квартиры в соседних домах. Она часто врывалась не только без приглашения, но даже без стука, иногда обнаруживая Яну в спальне с мужчиной, иногда – на кухне со шприцом. Она пыталась отслеживать каждый шаг взрослой, но наркозависимой дочери: ежечасно звонила на домашний телефон, ежедневно непрошеной гостьей заявлялась к ней в дом, ежегодно пыталась «подлечить».
Примерно так же Елизавета Павловна вела себя и с внучкой: контролировала действия, комментировала яркие крашеные волосы и стиль одежды. При этом оплачивала ей все необходимое: квартиру, машину, путешествия и образовательные курсы за рубежом.
Але было плохо в родном городе: она не могла расслабиться и в свои двадцать два ощутить себя взрослым человеком, а не вечным ребенком сердобольной бабушки и жестокого деда. Поэтому однажды решила покинуть родовое гнездо и уехать в другой город.
В день отъезда зашла в квартиру, увидела лежащего на полу кухни деда и на цыпочках подошла к нему.
– Деда, – позвала она его, – ты живой?
Деда молчал и не шевелился.
Юная внучка склонилась над старым дедом, затаила дыхание и стала смотреть на грудную клетку – так обычно делают испуганные заботливые мамы, только-только вытолкнувшие детей из своих тел. Та медленно поднималась: легкие продолжали принимать кислород. Аля успокоилась и вышла из кухни.
В коридоре около двери стояли рюкзак и чемодан с вещами. Девушка взяла их в руки и неожиданно услышала позади громкий бас:
– Ты никуда не уедешь!
Аля обернулась.
– Я сказал тебе, что ты от нас никуда не уедешь!
– Ну, дедуля, – сказала она спокойно, – меня ждет такси, я опоздаю на поезд.
– Я не позволю тебе уехать.
Несмотря на то, что дедушка Анвар превратил жизнь бабушки и мамы в ад, Аля считала его хорошим: внучку он называл «ангельским творением» и никогда не бил. Она видела его с другой стороны: человеком, который любил животных и ревел как ребенок, когда пришлось усыпить любимую собаку. Человеком, который в растянутой футболке «Я рыбак» сидел на берегу реки с удочкой и подкармливал леща то хлебом, то червем, то опарышем. Человеком, который верил, что он настоящий цыган, хотя над этой байкой все лишь добродушно посмеивались.
Зато теперь, стоя в длинном коридоре родового гнезда, Аля наконец впервые посмотрела на деда иначе. И он предстал перед ней как большой агрессивный мужик, способный одним ударом кулака свалить на пол.
– Де-е-е-е-да, – ласково сказала внучка, – ну ты чего?
И настороженно улыбнулась.
– А вдруг у меня с сердцем было плохо?! – орал он. – Вдруг я там умирал!
– Ты румяный и от тебя разит алкоголем – на человека с инсультом ты не похож.
Аля поняла: он лег на пол, чтобы она испугалась, сдала билет и осталась дома. Если у молодой девушки любимой игрой была молчанка, то у деда – манипуляция.
– Никуда ты, нахер, не уйдешь, – повторил он и преградил ей дорогу.
– Перестань, пожалуйста, отпусти.
Раздался его крик. Потом дикий протяжный ор. Анвар несколько раз грязно выругался, схватил ее за руки и толкнул в гардеробную комнату.
Девушка схватила с тумбы вазу и попыталась его ударить, но Анвар перехватил стеклянный
