фирма, что выплатила больше всех. И туда начинают стекаться резюме.
В этом году споров не было.
— «Pareto Innovation», само собой.
— Они запрыгнули в волну ИИ раньше всех.
Американская лихорадка вокруг искусственного интеллекта в этом году затмила даже доткомовский бум. Акции взлетали, аналитики теряли голос на конференциях, инвесторы жадно глотали любые прогнозы.
И первой на гребень этой гигантской волны взобралась «Pareto Innovation».
Никто со стороны точно не знал, сколько именно они вложили и куда распределили позиции. Но даже открытые отчёты говорили достаточно.
— Они же крупнейший акционер «Envid», верно? Как думаешь, сколько сейчас стоит их доля?
— Судя по форме 13D, рост больше трёхсот процентов. И это по самым скромным оценкам.
Цифры звучали почти нереально. Но бонусы подтвердили слухи лучше любых отчётов.
— Даже аналитики получили семизначные суммы. Помнишь Лентона? Он хвастается, что ему выплатили в шесть раз больше оклада.
В офисах «Pareto Innovation» царила особая атмосфера. Стеклянные перегородки отражали огни ночного Манхэттена, ковры приглушали шаги, а в воздухе витало ощущение победы — плотное, сладковатое, почти материальное.
Люди улыбались чаще обычного. Клавиатуры стучали быстрее. Кто-то уже присматривал пентхаус, кто-то — новый спорткар.
Конец года здесь был не временем благодарности.
Он был временем подсчёта.
— Этот болтун вечно преувеличивает.
— Нет, в этот раз всё правда. Он купил Patek Philippe и McLaren.
Разговор происходил в полутёмном баре на углу Пятой авеню. В воздухе стоял густой аромат выдержанного бурбона и дорогого парфюма. Лёд звякал о стенки стаканов, за панорамными окнами мерцали огни Манхэттена.
Patek Philippe — это не просто часы. Это минимум двести тысяч долларов за крошечный механизм, который тихо тикает у тебя на запястье, как напоминание о собственной значимости. McLaren — от трёхсот тысяч даже в базовой комплектации. И если человек покупает сразу и то и другое, пусть даже напоказ, — это уже демонстрация другого уровня.
В голосах собеседников звучало странное сочетание зависти и благоговения.
— Они ещё набирают?
— Говорят, очередь на годы вперёд.
Название «Pareto Innovation» произносилось почти шёпотом, с оттенком почтения. Это был фонд, в который мечтал попасть каждый на Уолл-стрит. Твои навыки, рекомендации, дипломы — всё это не гарантировало ничего. Места просто не было. За каждое кресло шла невидимая война.
И дело было не только в деньгах.
— Слышал, там даже просто работать — как постоянный выброс дофамина.
— Не удивлён. Всё, к чему они прикасаются, превращается в легенду.
На Уолл-стрит истории — это оружие. Фраза «я был там, когда Сорос обрушил фунт» способна превратить резюме в золотой билет на всю жизнь.
Но «Pareto Innovation» за каких-то два года с момента основания уже успела создать собственную коллекцию таких моментов. Прогноз по Эболе. «Муравьиная революция». Валютная война вокруг юаня. А теперь — пузырь искусственного интеллекта.
И это ещё не всё.
— Говорят, у них и атмосфера внутри безумная… в хорошем смысле.
— Серьёзно? Я думал, там мясорубка.
— Ничего подобного. У них есть штатный директор по развлечениям — абсолютный псих. Он превращает работу в игру.
— Псих?
Этим «психом» был Гонсалес — официальный архитектор вечеринок и безумств «Pareto Innovation».
Пока его имя гудело в разговорах по всему Манхэттену, сам Гонсалес метался по штаб-квартире фонда, как дирижёр перед премьерой. Этот декабрь оказался куда напряжённее предыдущего. Календарь ломился от мероприятий, корпоративы накладывались друг на друга, а вдобавок ко всему он собственноручно разрабатывал особые памятные подарки.
Подарок назывался «Pareto: The Legend».
С первого взгляда — изысканная версия настольной игры наподобие «The Game of Life». Поле сияло лаком, каждая клетка была посвящена одному из триумфов фонда.
Но настоящее безумие скрывалось в деталях.
— Ты сделал кубики… из настоящего золота?
Золотые кубики были лишь началом. Фишки игроков вырезали вручную из редкой слоновой кости — гладкой, тёплой на ощупь. Каждая «ячейка достижения» украшалась миниатюрной диорамой, отлитой из чистого серебра. Крошечные зубцы акульей пасти, лезвие «юаневой гильотины», микроскопические буквы на манифесте WSB — всё было воспроизведено с навязчивой, почти болезненной точностью.
Это было странное слияние ремесла и капитала. Почти произведение искусства. Почти.
— Сколько ты сделал таких наборов?
— Пятьсот.
— Пятьсот? После сотрудников и инвесторов у тебя же куча останется.
Коллега покачал головой, в его голосе сквозило беспокойство — или притворное беспокойство.
Но тут же сам усмехнулся.
Нет ничего более бессмысленного, чем переживать о кошельке ребёнка миллиардера.
И тут
Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь!
Резкий звон колокольчика, пронзительный, почти металлический, рассёк воздух, словно нож. Разговоры оборвались на полуслове, смех застыл, бокалы зависли в воздухе. Все головы синхронно повернулись на звук. Очередное из печально знаменитых развлечений Гонсалеса начиналось.
На этот раз событие носило громкое название:
«Операция Сергей Платонов: 2017».
Ставки принимались на одно — какую катастрофу Сергей Платонов устроит в следующем году. Финансовую, политическую, глобальную… варианты не ограничивались. Победителю доставался весь «денежный аквариум».
Призовой фонд уже перевалил за восемьдесят тысяч долларов. Купюры были аккуратно, но плотно набиты в стеклянный резервуар человеческого роста, стоявший прямо посреди торгового зала. Бумага источала сухой, характерный запах типографской краски и денег, от которого у трейдеров учащался пульс.
Очередным претендентом стал Грей — один из трейдеров. Он вышел вперёд, широко раскинул руки, будто собирался обнять весь зал, и заговорил торжественным, почти пророческим голосом:
— Во имя Шона! Да сольётся капитал невиданной силы! Из его руки восстанет фонд в сто миллиардов долларов, и равновесие этой страны изменится навсегда!
Пафос был грандиозный. Но реакция — вялая.
— То есть… он просто будет управлять фондом на сто миллиардов?
— И всё?
На фоне прежних безумных пророчеств это звучало почти скучно. Купить Исландию. Спровоцировать Четвёртую мировую. Запустить собственную валюту и навязать её миру как новый стандарт. Стать главой ФРС и привязать процентную ставку к биткоину.
А тут — всего лишь фонд.
В зале повисло разочарованное молчание, нарушаемое только гулом вентиляции и далёким писком терминалов. Гонсалес прищурился. Его обычно игривое лицо стало настороженным.
— Он что… что-то знает?
Цифра была слишком конкретной. Сто миллиардов. Это звучало не как фантазия, а как утечка.
После нескольких настойчивых взглядов и вопросов Грей неловко пожал плечами.
— Вообще-то… я немного знаком с бортпроводником частного самолёта Шона.
Кто-то присвистнул.
Оказалось, тот случайно услышал фрагмент телефонного разговора и проговорился. Гонсалес поморщился.
«Похоже, придётся заняться и экипажем», — мелькнуло у него в голове.
Такие утечки были недопустимы. Но это — потом. Сейчас шоу должно продолжаться.
Клац.
