Глава 6
Я стоял в прихожей и осматривался. Дом встретил меня тишиной, той особенной тишиной жилых домов, где никого нет. Воздух неподвижный, пыльные лучи света падают через окна, где-то тикают часы.
Суббота. По воспоминаниям Роберта, экономка миссис Дженкинс по субботам не приходила, выходной день. Немолодая ирландка, работавшая в семье уже лет пятнадцать. Готовила, убирала, следила за хозяйством. Родители доверяли ей полностью, она даже ключи от дома имела на случай, если они задержатся в поездке. Но по субботам она была дома, со своими двумя дочками-школьницами.
Значит, я могу спокойно осмотреться, привыкнуть к новому дому.
Прихожая была обставлена добротно, но без излишеств. Темное дерево, резные детали, зеркало в дубовой раме. У стены стояла вешалка для пальто, тяжелая, основательная, явно служившая семье много лет. На полу лежал персидский ковер с замысловатым узором из голубых и красных ромбов.
Под ногами скрипнули половицы, это старый дом, построенный в 1890-х годах, когда Детройт только начинал превращаться в промышленный центр. Тогда здесь еще паслись коровы, а главной дорогой была грунтовая тропа к озеру. Теперь вокруг выросли особняки богачей и промышленников.
Я прошел в гостиную. Здесь чувствовались деньги и вкус. Обои в китайском стиле стилизованные журавли и пагоды на золотистом фоне, привозные, дорогие. Мебель красного дерева, обитая зеленым бархатом. Диван с резными подлокотниками, кресла с высокими спинками, журнальный столик на изогнутых ножках.
В углу стоял рояль, черный, лакированный, с нотами на пюпитре. Steinway Sons — лучший американский производитель. Такой инструмент стоил больше, чем иной рабочий зарабатывал за пять лет. На нотной деке стоит Моцарт, соната номер одиннадцать. Мать Роберта играла ее часто, особенно по вечерам после ужина.
Она вообще любила музыку. Я это помнил, не как личное воспоминание, а как чужую память. Маргарет Шеффилд-Фуллер, урожденная Шеффилд из богатой промышленной семьи. Могла бы выйти замуж за любого из десятков подходящих её статусу молодых богатеев, но выбрала бедного адвоката-идеалиста. Вечера, когда она играла после ужина, а отец читал газету в кресле у камина, попыхивая трубкой, были обычным делом. Именно это можно назвать идеальное время в кругу семьи.
На камине расставлен фарфор, настоящий, китайский, с тонкими росписями. Вазы, статуэтки, чайный сервиз на двенадцать персон. Дорогие вещи, купленные людьми, которые разбирались в качестве и могли позволить себе лучшее. На каминной полке также стояли серебряные рамки с семейными фотографиями — свадьба родителей, крещение Роберта, школьные и университетские снимки.
Я щелкнул выключателем. Люстра загорелась,хрустальная, массивная, с множеством подвесок, которые мягко звякнули от вибрации. Электричество в доме было проведено недавно, года три назад, судя по новенькой проводке. Не во всех домах Детройта было электричество, сейчас это роскошь, доступная не каждому. Многие все еще жили при свечах и керосиновых лампах.
Провода были аккуратно спрятаны в стенах, выключатели установлены в удобных местах. Отец не экономил на подобных вещах, считая их инвестицией в комфорт семьи.
В столовой меня встретил длинный стол из орехового дерева, рассчитанный на восемь персон. Полированная поверхность отражала свет из окна как зеркало. Стулья с высокими спинками, резной буфет с посудой за стеклянными дверцами. Фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, серебряные приборы — все для торжественных семейных ужинов и приема гостей.
На стенах висели семейные портреты, серьезные мужчины в костюках, дамы в вечерних платьях. Поколения Фуллеров, смотревших на мир с достоинством старых американских семей. Прапрадед в мундире времен Гражданской войны, дед в судейской мантии, отец в университетской тоге. Династия юристов и общественных деятелей.
Обеденный сервиз был выставлен в буфете — белоснежный фарфор с золотой каймой, английской работы. Рядом стояли хрустальные графины для вина, серебряные подсвечники, салфетки с вышитой монограммой «F». Все говорило о достатке и хорошем вкусе.
Кухня была современная по меркам 1919 года. Газовая плита «Magic Chef» — белая эмаль с никелированными ручками, четыре конфорки и духовка. Дорогая модель, которую рекламировали в журналах как «кухню будущего». Рядом стоял большой ледник — деревянный шкаф с металлическими стенками, куда каждые два дня привозили лед с ледового завода.
Медная посуда висела на крючках у плиты, кастрюли, сковородки, половники. Все начищено до блеска. На полках расставлены банки со специями, мукой, сахаром. В углу стоял небольшой столик для разделки мяса, а рядом — мойка с ручным насосом для воды.
На стене висел список телефонов — мясника, булочника, молочника, врача. В те времена большинство продуктов доставляли прямо на дом, особенно в такие приличные районы. Миссис Дженкинс только звонила и заказывала что нужно.
Все чистое, аккуратное видно что миссис Дженкинс хорошо следила за хозяйством. Даже в отсутствие хозяев кухня была готова к работе.
Я поднялся на второй этаж. Лестница скрипнула под моим весом — старое дерево, хоть и прочное. Перила были натертые до блеска, со сложной резьбой. На стене вдоль лестницы висели фотографии: семейная хроника Фуллеров. Свадьбы, крещения, выпускные, семейные пикники.
Наверху был коридор с несколькими дверьми. Спальня родителей, гостевая комната, кабинет отца, ванная комната и моя комната, вернее комната Роберта. Коридор был широкий, с высокими потолками, освещался большим окном в конце.
Дверь в мою спальню была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.
Комната была типично студенческой, но обставленной с комфортом. Книги на полках — учебники права, классическая литература, приключенческие романы. Плакаты на стенах — университетская футбольная команда, реклама автомобилей Ford, патриотические плакаты времен войны. У окна стоял письменный стол с множеством ящичков и отделений.
Кровать была односпальной, но широкой, с деревянным изголовьем резной работы. Матрас качественный, пружинный, не солома и не вата, как у бедняков. Покрывало в клетку, подушки в белых наволочках. Все говорило о том, что родители не экономили на комфорте единственного сына.
Я поставил на пол армейские сумки и сел на кровать.
Кровать чуть скрипнула под моим весом. За два года службы тело Роберта изменилось так как мышцы стали плотнее, плечи шире, грудная клетка развилась. Война и армейские тренировки сделали из университетского мальчика мужчину. Ежедневные марши с полной выкладкой, рытье окопов, рукопашная подготовка — все это не прошло даром.
Кровать, купленная для восемнадцатилетнего студента, теперь казалась тесноватой для двадцатилетнего ветерана войны.
Надо будет подумать о переезде в родительскую спальню. Master bedroom, как говорят американцы. Там кровать шире, мебель лучше, собственная ванная комната. Теперь я хозяин дома — имею полное право распоряжаться всеми комнатами.
На стене висел плакат университетской футбольной команды, Michigan Wolverines, сезон 1916 года. Роберт был квотербеком в школьной команде, потом играл за университет до ухода на войну. Парни в форме смотрели на меня с фотографии молодые, здоровые, уверенные в себе. «Michigan 1916 Big Ten Champions» гласила надпись снизу.
Рядом висел еще один плакат — «Uncle Sam Wants YOU for U. S. Army» с изображением дядюшки Сэма, указывающего пальцем на зрителя. Пропагандистский плакат, призывавший добровольцев. Роберт повесил его в 1917 году, когда принял решение идти на войну. Романтические представления о воинском долге и служении родине.
На столе стоял граммофон Edison Home Phonograph, модель с большой воронкой-громкоговорителем. Дорогая модель, раньше стоившая месячную зарплату квалифицированного рабочего. Рядом в специальном ящичке лежали восковые валики первые звукозаписи были именно на валиках, пластинки появились позже.
Записи были разнообразными: Джон Филип Суза и его знаменитые марши, популярные песни, классическая музыка. И рэгтайм, новая музыка негритянских кварталов, которую не все одобряли в приличных домах. Скотт Джоплин, Ирвинг Берлин — композиторы нового поколения, голодные до успеха и по хорошему наглые.
