Рикард понуро кивнул:
— А почему бы и не взглянуть? Ведь я тож… Вот только выпить бы мн е…
— Жакомо сейчас все приготовит, — успокоил его Эрнан. — А пока идемте, господа, посмотрим на преступника.
Через несколько минут после того, как молодые люди свернули за угол дома, где находился вход в подземелье, у ворот ограды появился мужчина лет шестидесяти с охапкой хвороста в руках. Жакомо быстрым шагом направился к нему.
— Преступника уже привезли, хозяин, — сказал он.
— Да, я видел, — произнес лесничий с сильным шампанским акцентом. — И уж прости меня, друг, что не поспешил поприветствовать господ. Не шибко мне хотелось встретиться со злодеем.
— Ничего. Все в порядке, хозяин.
Лесничий тяжело вздохнул.
— Ох, не нравятся мне эти дела, вельми не по нутру. Боюсь, перепадет мне от госпожи, что я без ее дозволения…
— Не беспокойся, хозяин, госпожа еще поблагодарит тебя. Ведь бумага у тебя есть — так чего же переживать?
— Бумага-то есть, — проворчал лесничий. — Да что мне с той бумажкой делать?
— Покажешь ее госпоже, когда она потребует. Пойми, ты делаешь ей большую услугу.
— Это я разумею…
— Вот и ладушки, — ухмыльнулся Жакомо, подражая Шатофьеру. — Да, и еще одно. Вместе с нами приехал господин с женой, сейчас они купаются в ручье, а когда воротятся, будь так любезен, накорми их, попотчуй тем вином, что я привез, и приготовь им постель. Возможно, они захотят отдохнуть, а то и останутся переночевать.
— О, с этим нет проблем, — заверил его лесничий. — Про господина с женой я позабочусь с большой охотностью. Мне приятно будет послужить гостям, которые не имеют никаких жутких дел…
— Им ты скажешь, что мы взяли вино и отправились прогуляться пешком в лесу. Что мы приехали с преступником, они не знают, и не говори им ничего.
— Хорошо, хорошо…
— А если кто-нибудь сюда наведается, ты ни о чем не знаешь.
— Ну, конечно, конечно…
— Вот и ладушки… И кстати, позаботься о наших лошадях, — добавил Жакомо и направился к углу дома, за которым исчезли господа.
А тем временем трое молодых людей вошли в одно из дальних помещений подвала, которое до жути напоминало самую настоящую пыточную камеру.
В помещении находилось четверо человек. Один из них был Гоше, слуга Филиппа; он сидел за ветхого вида столом, напротив одетого в черное человека лет тридцати. На столе стояла початая бутылка вина, три зажженные свечи в подсвечнике, а также чернильница, полная чернил. Перед человеком в черном лежало несколько листов чистого пергамента и полдюжины новых, зачищенных перьев. Судя по всему, работа ему предстояла горячая.
В противоположном конце камеры пылал вставленный во вделанное в стену кольцо факел. Рядом, возле жаровни с тлеющими углями, хлопотали двое раздетых до пояса громил, раскладывая на полу зловещего вида инструменты, о назначении которых было нетрудно догадаться.
Завидев вошедших господ, все четверо вскочили на ноги и поклонились.
— Ваша светлость, — сказал Гоше Шатофьеру. — Вот те самые люди, которых мы ждали: секретарь городской управы мэтр Ливорес, а также мастер городской палач с подручным.
— Молодчина, Гоше, — одобрительно произнес Эрнан. — Ты прекрасный слуга, не то что мой Жакомо.
— А где же преступник? — спросил Рикард, тревожно озираясь по сторонам.
— Ну, раз вы уже пришли, господа, — ответил секретарь, — то и его должны вскоре привести.
С этими словами он вопросительно взглянул на Эрнана, но тот притворился, будто не понял его взгляда.
— А вы не скажете, — не унимался Рикард, — в чем состоит его преступление?
— Разве вы не знаете? — искренне удивился мэтр Ливорес. — Впрочем, нам тоже сообщили об этом лишь по приезде сюда. К вашему сведению, сударь, нам предстоит допрашивать преступника, обвиненного в покушении на жизнь ее высочества Маргариты Наваррской.
— О боже! — в ужасе содрогнулся Рикард. — Как же так!.. О боже!.. Кто?.. Кто?..
— И этот преступник, — невозмутимо продолжал секретарь, даже не подозревая, как он развлекает этим Шатофьера. — Представьте себе, милостивый государь, этот преступник — не кто иной, как сам господин виконт Иверо.
Филипп раскрыл глаза и, обалдело уставившись на пламя горевшей на тумбе возле кровати свечи, вяло размышлял, спал он или же только вздремнул, а если спал, то как долго. Вдруг по его спине пробежал холодок: ведь если он спал, то не исключено, что все происшедшее с ним ему лишь приснилось. Он в тревоге перевернулся на другой бок и тут же облегченно вздохнул. Жуткий холодок исчез, и его сменила приятная теплота в груди и глубокая, спокойная радость. Нет, ЭТО ему не приснилось!
Рядом с ним, тихо посапывая носиком, в постели лежала Бланка. Она была совершенно голая и даже не укрытая простыней. Ее распущенные волосы блестели от влаги, а кожа пахла душистым мылом. Широкое ворсяное полотенце лежало скомканное у нее в ногах.
«Совсем измучилась, бедняжка, — нежно улыбнулся Филипп. — Милая, дорогая, любимая…»
Их первая близость была похожа на изнасилование по взаимному согласию. Едва лишь очутившись в покоях Бланки, они стремглав бросились в спальню, на ходу срывая с себя одежду. Они будто хотели за один раз наверстать все упущенное ими за многие годы, всласть налюбиться за те пять лет, на протяжении которых они были знакомы, неистово рвались в объятия друг к другу, но так и оставались лишь добрыми друзьями. Они жаждали излить друг на друга всю нежность, всю страсть, весь пыл — все, что накапливалось в них день за днем, месяц за месяцем, год за годом в трепетном ожидании того момента, когда из искорок симпатии, засиявших в их глазах при первой же встрече, когда из дрожащих огоньков душевной привязанности, что впоследствии зажглись в их сердцах, когда, наконец, из жара физического влечения, пронзавшего их тела сотнями, а затем и тысячами раскаленных иголок, вспыхнуло всепоглощающее пламя любви…
Осторожно, чтобы не разбудить Бланку, Филипп сел в постели, взял ее влажное полотенце и зарылся в него лицом, задыхаясь от переполнявшего его счастья. На глаза ему навернулись слезы, он готов был упасть на колени и зарыдать от умиления. Ему отчаянно хотелось кататься на полу, в исступлении лупить кулаками пушистый ковер и биться, биться головой о стенку… Впрочем, последнее желание Филипп сразу подавил — главным образом потому, что если Бланка проснется и увидит, как он голый стоит на четвереньках и бодает стену, то гляди еще подумает, что у него не все дома.
Наконец Филипп встал с кровати и повесил на шею полотенце. После нескольких тщетных попыток вступить в миниатюрные комнатные тапочки Бланки, он, понадеявшись, что весь пол на его пути будет устлан коврами, на цыпочках направился к двери.
Выйдя из спальни, Филипп едва не столкнулся с Коломбой, горничной Бланки. От неожиданности девушка тихо вскрикнула, затем оценивающе осмотрела его голое тело, и губы ее растянулись в похотливой улыбке.
— Не обольщайся, детка, — сказал он, потрепав ее по смуглой щечке. На служанок я не зарюсь. Даже на таких хорошеньких, как ты. Теплая вода еще есть?
— И да, и нет, монсиньор.
— Ба! Как это понимать?
— Госпожа совсем незадолго мылась, так шо в лохани вода ище не остудилась. Но коли вам надобна будет горячая вода, мне доведется…
— Нет, не надо. Я обойдусь и той, что есть. А пока, детка, ступай на кухню и вели слугам принести нам ужин.
— Я лишь только оттудова, монсиньор. Госпожа меня туды посылала и совсем скоро ужин прибудет.
Филипп фыркнул.
— А ты-то откудова таковая узялась? — спросил он, подражая ее забавному говорку.
— В котором понятии, монсиньор?
— Откуда ты родом, спрашиваю.
— А-а, вот оно шо! Из Корсики я, монсиньор.
— Так я и подумал. Говори со мной по-корсикански, мне будет легче понять тебя… Впрочем, нам нечего долго болтать. Вот что мы сделаем, детка. Когда ПРИБУДЕТ ужин, подай его в спальню — мы с госпожой поужинаем там. А ты… Да, кстати, меня никто не искал?
— Кажется, никто, — по-корсикански ответила горничная. — Во всяком случае, я не слышала, чтобы про вас спрашивали. А что?
— Ты знаешь, где мои покои?
— Да, монсиньор, знаю. А что?
— Когда подашь нам ужин, немедленно ступай ко мне…
— А зачем?
— Не перебивай. Ты останешься там на ночь, и если меня будут искать господа де Шатофьер, де Бигор или Альбре, но только они…
— А если кто-то другой, но по их поручению?
— Тоже годится. Так вот, только им или тому, кто явится по их поручению, ты скажешь, где я нахожусь.
— То есть у госпожи?
— Да, и предупредишь, что если дело может подождать до утра, пусть меня не беспокоят. Понятно?
— Да, монсиньор, я все понимаю. Только в случае крайней необходимости.
