Взял химический карандаш, быстро заполнил колонки сверху вниз.
— Вот два документа. Первый — литерный транзитный пропуск на десять вагонов. Досмотру не подлежат, — процедил Ли. — Второй — санитарная вольная. Свидетельство дезинфекции.
Он открыл лакированную шкатулку. Достал тяжелую, квадратную нефритовую печать — государственную «Гуань-инь». Макнул её в плошку с густой, ярко-красной киноварной мастикой и с силой, навалившись всем весом, припечатал оба листа. На бумаге расцвели огромные красные штампы — символ абсолютной власти на железной дороге.
Я встал. Медленно, демонстрируя, что диалог окончен. Дождался, пока мастика подсохнет. Аккуратно свернул листы и вложил во внутренний карман шубы.
— Умный выбор, полковник. Генерал Чжу ценит исполнительных людей, и я обязательно озвучу ему, кто внес вклад в реализацию проекта.
Ли поднялся со своего места. Коротко, сухо кивнул. На его лбу блеснули бисеринки пота. Все-таки волновался, сволочь. Опасался. Наглый русский мог быть кем угодно. В том числе — проверяющим от самого генерала. Подставным «тайным покупателем».
— Лейтенант, проводи господина. Лично проследи, чтобы эшелон заправили углем и водой немедленно, — приказал он на английском, чтобы я понял.
Проверяющий вытянулся в струну, отдал честь. Сделал уставной поворот кругом и промаршировал к двери. Распахнул перед нами створку, намекая, что пора валить.
Мы с Тимофеем вышли из кабинета. Я не удержался. Подмигнул гвардейцам, которые теперь смотрели на меня совсем иначе. Их рожи уныло вытянулись.
Мы спустились по лестнице, прошли через вокзал-чистилище, оказались на улице. Я отдал лейтенанту его плату — золотой перстень. Сказал, что жду быстрой реализации приказа полковника. Китаец кивнул и помчался выполнять все, что требуется для отправки эшелона.
Когда лейтенант исчез в толпе, меня накрыло. Только сейчас, оказавшись за пределами вокзала, я почувствовал, как под шубой по спине стекает ледяная струя пота. Ноги стали ватными. Сил не было.
Голова закружилась, слегка повело в сторону. Крепкая рука Тимофея, вовремя подхватила мой локоть.
— Порядок, ваше сиятельство? — взволнованно спросил вахмистр.
— Порядок, Тимоха. Идем.
Я шел вдоль состава, смотрел, как суетятся ободранные и чумазые кули. Они быстро загружали в наш тендер хороший, крупный уголь. Солдаты, подгоняемые окриками лейтенанта, пронесли мимо корзины с хлебом. То есть нам еще и еды подкинули. Отлично.
Внутри появилось странное ощущение удовлетворения.
Я честно пытался убедить себя, что поезд с людьми — это типа вложение. Инвестиция. Мы все едем в Харбин. Благодарность эмигрантов может пригодится.
Но потом увидел, как в одном из вагонов тот самый старик, что пытался целовать мне руки, улыбается девчушке лет пяти, и отламывает ей кусок свежего казенного хлеба.
Да кого я, сука, обманываю?
Мне просто жалко этих людей. Я реально хотел их вытащить. Помочь. Не дать сдохнуть на чёртовой станции. Ну или омыть свою карму. Такое тоже имеет место быть.
С помощью Тимофея забрался в теплушку и буквально рухнул на деревянную полку.
В вагоне стояла абсолютная, звенящая тишина. Все эти люди смотрели на меня со странными выражениями на лицах. Будто я — их лидер, их Вождь.
Тимофей присел рядом.
— Павел Саныч… — прошептал он, чтобы не слышали остальные. — Вы меня пугаете. Я вас с детства знаю, с измальства. Характер то у вас завсегда был добрый, но нерешительный. Батюшка сильно переживал за это. А тут… — вахмистр недоумевая покачал головой, — Такое дело устроили… Как так-то?
— Тимофей, просто смерть она, знаешь, сильно меняет людей. Меня чуть на тот свет тиф не отправил, так сразу весь характер изменился, — Выдал я казаку более-менее подходящий отмаз, — Слушай, поспать бы. Сил еще мало. Ты проконтролируй, чтоб все гладко прошло. Если что — буди.
— Как прикажете, ваше сиятельство, — отрапортовался Тимоха, — Поспите, конечно. Я тут уже дальше сам все. Схожу к машинистам — обрадую мужиков, что эшелон теперечи под вашим покровительством. И мы можем ехать дальше.
Стоило вахмистру отойти от моих нар, я поудобнее устроился на соломенной подстилке и закрыл глаза. Первый этап пройден. Мы преодолели границу. Все. Пока можно выдохнуть.
Глава 6
Стук колес отсчитывал секунды моей новой жизни. Ритмичный, металлический, гипнотизирующий.
Та-тах, та-тах, та-тах…
Отличный, надо сказать, звук. Звук движения. В девяностые я любил ездить в поездах. Самолеты — это для тех, кто спешит. А в поезде под стук колес лучше всего думается. Выстраиваются схемы, просчитываются ходы.
Я лежал на нарах, укрывшись бобровой шубой, и чувствовал, как вагон наполняется теплом. Настоящим теплом.
Китайские кули загрузили в наш тендер отборный уголь — антрацит, судя по жару. Печка-буржуйка, до этого выдававшая лишь жалкие вздохи, теперь гудела, как реактивный двигатель.
Люди в теплушке оттаивали. В прямом и переносном смысле. Сбросили шали, расстегнули воротники. Но вместе с теплом пришла новая проблема.
Запах.
Если на морозе вонь гниющих тел и немытых подмышек как-то консервировалась, то сейчас, в разогретом воздухе, она начала раскрываться невыносимым букетом. И солировала в этом букете сладковато-тошнотворная нота. «Аромат» гангрены.
Поручик Неверов уже не стонал — он как-то мелко, булькающе дышал. С каждым его выдохом в теплушку вылетала порция яда.
— Господи… Сил моих больше нет! — сорвалась вдруг генеральша Корф. Жена барона сидела на узлах, прижимая к носу кружевной платочек, который уже не спасал. Лицо у нее было зеленоватого цвета. — Мы здесь просто задохнемся! Павел Александрович, вы же… вы же теперь за главного! Сделайте что-нибудь! Он гниет заживо!
Генерал Корф, чье лицо представляло собой один большой синяк после удара китайского приклада, слабо тронул жену за плечо:
— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. Офицер умирает. Имей сострадание.
— Какое сострадание, Володя⁈ — истерично взвизгнула она, срываясь на ультразвук. — Мы спаслись от китайцев, чтобы всем вместе погибнуть от трупного яда⁈ Или задохнуться от невыносимого запаха?
Супругу Корфа поддержал тот самый мужик в пенсне, похожий на учителя:
— А ведь баронесса, к прискорбию, права. Это вопиющая антисанитария. Мы все рискуем заразиться. Его необходимо… изолировать.
— Куда ты его изолируешь, умник? — хрипло подал голос кряжистый мужик с забинтованной головой.
Я пока так и не определил, кто он такой. Но судя по манере говорить — точно не из дворян. Скорее — обычный зажиточный крестьянин, который смог вырваться из деревни. Может, лавку свою имел. Не знаю. А вот сыновей он явно хотел уже пристроить в более успешную жизнь, раз отдал в гимназию.
— На крышу, что ли, привяжешь? — иронично поинтересовался Перебинтованный. —
