объявил войну взяточничеству среди настоятелей храмов. Архиезист запретил им принимать деньги от прихожан, а тех, кого уличили в корыстолюбии, лишал сана и изгонял из общины.
А когда выяснилось, что езисты Рудя́нска и Старо́ва, вопреки запретам, за плату разрешали проведение языческих обрядов в своих владениях, Тарасий пришёл в ярость. Он не только лишил сана этих влиятельных священнослужителей, но и конфисковал их имущество, которое, как оказалось, было весьма значительным. Этот шаг стал символом его непримиримой борьбы за чистоту веры.
Однако прошли те времена, когда заревитство жило одной лишь духовной пищей. Эти меры вызвали ожесточённое сопротивление духовенства по всей Радонии, привыкшего к сытой, обеспеченной жизни. Святой Зилларий почувствовал в такой принципиальности угрозу – и вскоре Тарасий был развенчан решением совета.
Среди сановников распространили слух, что архиезист пристрастился к курению болотных трав, предназначенных для сжигания на службах, и ослабел умом, срамя Владыку перед паствой во время зикурий.
Все сделали вид, что поверили в это, и выдохнули с облегчением. Более никто не станет мешать езистам служить Зарогу так, как им самим хотелось. Сначала святое воинство победило внешнего врага – язычников. Теперь оно научилось расправляться с внутренними.
Тарасий был подвергнут всеобщему осуждению. Его лишили всех прав и изгнали из езистолата Великого храма, где он жил в скромности. Панкратий помнил, как после прибытия в Радоград он часто видел своего предшественника, просящего милостыню у ворот детинца. Когда-то великий духовный владыка превратился в грязного оборванца, который теперь и вправду выглядел как умалишённый.
Из этой истории молодой архиезист вынес для себя важный урок. Он осознал, что не имеет значения, грешен ты или праведен, добр или зол. Наличие пороков, доброе сердце и даже вера или неверие во Владыку – всё это второстепенно. Главное – не предавать своих и уметь вовремя распознать тех, кто этими «своими» являются. А ещё – что нет ничего хуже, чем потерять всё из-за глупой и совершенно не практичной принципиальности.
Глава 2. Глас божий
Край солнечного диска успел лениво показаться из-за линии горизонта, когда массивные двери, густо украшенные серебром, медленно отворились.
Толпа, до этого гудевшая, как пчелиный рой, внезапно притихла. Словно зачарованные, люди медленно, один за другим, входили в просторный зал Великого храма.
Десятки. Сотни. Тысячи. Они текли рекой – бесконечной и неукротимой, как сама Радонь, заполняя своими телами пространство вокруг алистомеля.
Их лица, высохшие и измождённые, отражали смесь благоговения и надежды. Одни были спокойны, другие – взволнованы.
Каждый горожанин потерял близких: матерей, отцов, детей. Долгие недели ужаса, голода, жажды, болезней и смертей привели их сюда. Прихожане жаждали утешения. Они искали ответы на свои вопросы. Людям хотелось понять, за что им были посланы столь тяжкие страдания. Понять и, возможно, принять их причину. Ведь любое горе становится легче, если знать, что оно было пережито не просто так. Что испытание имеет какой-то смысл.
Каждый из них ждал Слова.
Хоралы звучали, наполняя всё пространство мягким, вызывающим благоговейный трепет гулом. Казалось, что эти кристально чистые голоса доносились сюда из самой Славии. Сверху медленно падал внезапно пошедший снег. Большие белые хлопья беззвучно опускались на непокрытые головы и опущенные плечи. Тяжёлый дым от жаровен стелился по полу, окутывая зал густым, вязким ароматом.
Храм постепенно заполнялся.
Сегодня людей было больше, чем обычно. Они стояли вплотную, сталкивались и наступали друг другу на ноги, но не произносили ни слова. Все стремились занять место поближе к постаменту, возведённому вокруг величественного изваяния Зарога. Сердца радоградцев были измучены, и они жаждали услышать ободряющую речь архиезиста Панкратия.
Боярин Глеб Шлёнов молча, кивком, поздоровался со стоявшими рядом Залуцким и Стегловитым, получив такие же короткие приветственные жесты в ответ. Даже они – самые богатые и влиятельные люди столицы – не смели проронить ни звука, нутром чуя торжественность происходящего. Втроём мужчины безмолвно встали у алистомеля, окружённые чернью.
Впустив всех желающих, экзерики с грохотом, гулко разнёсшимся над молчащей толпой, заперли ворота. Люди вздрогнули от резкого звука, но никто не обернулся посмотреть на его источник. Вдыхая дурманящий дым жаровен, они с нетерпением ожидали затянувшегося начала службы.
Прихожане заворожённо притихли, когда из распахнувшихся ворот езистолата вышла величественная процессия во главе с архиезистом. Подобно сверкающему мечу, она рассекала тёмную толпу, степенно двигаясь к изваянию Зарога.
Белые одеяния экзериков сияли, как чистый, выпавший в начале зимы снег, резко отличаясь от грязных, облачённых в рубище людей. Казалось, юные храмовники источали дрожащий божественный свет, озаряющий любого, кто смотрел на них. Некоторые из горожан не могли сдержать слёз, глядя на явленное им чудо. Многие искренне считали, что ничего более величественного они не видели за всю свою жизнь.
В центре процессии величественно шествовал Панкратий. Высокий и статный, он двигался неспешно, с гордо выпрямленной спиной и взглядом, устремлённым вперёд, словно не замечал никого вокруг. Его безукоризненное одеяние, украшенное серебряной вышивкой и россыпью драгоценных камней, сияло в дрожащем свете синомарий, рассыпая тысячи разноцветных искр. Белоснежная борода архиезиста покачивалась в такт его шагам, а лицо оставалось торжественно-невозмутимым. В нём отражалась вся вековая мудрость заревитского учения, по воле Владыки собранная в этом статном старце. Люди, при взгляде на него, склонялись всё ниже, почтительно уступая путь.
Маленький сын боярина Стегловитого, Борис, шагал во главе сонма священнослужителей с важным видом, горделиво задрав подбородок вверх. Он нёс на согнутых руках священный Зикрелат. Матвей Матвеевич с замиранием сердца глядел на своё дитя, преисполнившись гордости. Взойдя по лестнице на алистомель, мальчик с поклоном передал Панкратию закованную в драгоценную обложку книгу и, взяв из его рук тяжёлый серебряный посох, отошёл от края помоста вглубь, к изваянию Зарога.
Архиезист величественно выпрямился, дожидаясь, пока остальные экзерики займут свои места. Хоралы смолкли. Тысячи глаз затаивших дыхание прихожан устремились вверх, на сияющую фигуру своего духовного главы.
– Слава Владыке! – зычным, молодым голосом воскликнул Панкратий, возвестив о начале службы.
– Слава! – подобно раскату грома, хором ответила ему толпа.
– Когда Зарог создавал всё сущее, он имел замысел, – дождавшись, пока голоса утихнут, произнёс архиезист. – Он состоял в том, чтобы праведные люди, те, кто следует заветам его, были вознаграждены, а те, кто порочен, – получили заслуженное воздаяние. На том стоит правда и вера наша! Закон, как святой, так и людской, имеет одну природу. Его источник – это мудрость нашего Владыки! Созерцая творение своё из созданной им Правии, он посылает нам испытания и вершит суд над теми, кто с ними не справился!
Тишина в многотысячном храме была такой, что
