содрал кожу о булыжник. На правой ладони виднелась ссадина. Сюртук был в пыли.
Сердце все еще немного колотилось.
Я походил по улицам, размышляя о том, что случилось (о бомбисте, о своем увольнении, об отъезде Ани) и вернулся на Суворовский, когда уже начинало темнеть. Ноги гудели, пальцы на правой руке саднили. Одежду я, как мог, отчистил, но все равно пальто осталось немного вымазано в грязи, на брюках, если присмотреться, виднелись мокрые пятна от луж.
Во дворе стояла Графиня, а рядом с ней парень лет двадцати пяти, широкоплечий, в замасленной суконной куртке и картузе, надвинутом на лоб. Руки у него были большие, красные, с въевшейся чернотой под ногтями. Человек явно привык к тяжёлой работе.
— О! — Графиня повернулась ко мне. На её лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Как удачно. Мы тут как раз с Тимофеем, — она кивнула на парня, — говорили о десятой квартире.
Тимофей стянул картуз, обнажив коротко стриженную русую голову, и неуклюже кивнул.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Он штукатур, — продолжила Графиня. — Работает на стройке. У него ещё товарищ есть, Егор. Они уберут всю эту дрянь из десятой, вы только скажите, как это сделать по уму.
Я хотел ответить, но Графиня вдруг замолчала на полуслове и оглядела меня — сначала быстро, потом внимательнее. Взгляд задержался на моём пальто, перешёл на брюки, на ободранные пальцы, а потом поднялся к лицу.
— Это что у вас? На скуле-то… Синяк! И руки… И одежа! Что случилось?
Рассказывать ей о террористе я не собирался.
— Грабители напали, — сказал я. — Здесь, неподалеку.
Графиня посмотрела на меня с тем выражением, с каким мать смотрит на ребёнка, который врёт, и врет очень глупо.
— Грабители? Средь бела дня? Тут?
— Да, — я пожал плечами. — Двое. Кое-как отбился.
— Ну, вижу, что отбились, — сказала она и тряхнула головой. — Ладно, неважно. Живы — и слава Богу.
Тимофей стоял молча.
Я повернулся к нему.
— Ты раньше плесень… гниль со стен убирал?
— Приходилось, — ответил он. — В подвалах. На Васильевском стену перекладывали, там тоже чёрное было. Хозяин велел просто замазать, но оно через месяц опять полезло.
— Вот именно, — сказал я. — Если просто замазать, она вернётся. Тут нужно по-другому. Пойдёмте, я покажу квартиру, и объясню, что делать.
Мы втроем поднялись на четвёртый этаж и зашли в квартиру. Я зажег электричество и начал срывать обои со стен.
Квартира, лишаясь обоев, начала выглядеть совсем скверно. Стены сплошь были покрыты чёрным ковром плесени. Грибок глубоко пророс в штукатурку, кое-где расползся по потолку.
— О как, — сказал Тимофей. — Много этой дряни.
— Здесь жильцы болели. Постоянно, — сказал я. — Короче говоря, эта чернота ядовитая. Её нужно убрать целиком, до основания. Не замазать, а именно убрать. Иначе она опять прорастёт.
— Понял, — кивнул Тимофей. — Скоблить?
— Да. Первое: содрать все обои. Все, до единого клочка. Второе: соскоблить плесень. Не просто верхний слой — всё, что отстаёт. Клеевую краску, старую побелку — всё снять. Если чернота ушла глубоко в штукатурку, скоблить до кирпича.
— Третье: после зачистки промыть стены карболкой. Промыть, дать высохнуть. Потом промыть ещё раз. Я сам куплю в аптеке. Четвёртое: после того как стены просохнут — а это важно, нельзя торопиться, нужно подождать хотя бы два-три дня — побелить известью, а потом проштукатурить. Известь сама по себе убивает грибок, это дополнительная защита. И уже поверх можно клеить новые обои. Но не раньше, чем всё полностью высохнет.
— Ладно, — Тимофей убрал листок в карман. — А по деньгам… Мы с Егором за полтора рубля в день работаем. На двоих. Тут дня на три-четыре, если по уму делать.
Я посмотрел на Графиню.
— Разумно, — сказала она. — Только чтоб работали, а не водку во дворе пили.
Тимофей поджал губы, но промолчал.
Мы спустились вниз.
— Аптека Грюнберга на углу с Четвёртой Рождественской ещё открыта, — сказала Графиня. — Сходите сейчас. Там подешевле будет.
Она сунула руку в карман поддевки и вытащила смятый рубль.
— Вот. На карболку хватит, я знаю цены.
Она уже сунула мне бумажку в руку и развернулась к Тимофею.
— Ты иди с ним. Поможешь донести.
Аптека Грюнберга оказалась маленькой, с тусклой витриной, в которой стояли разноцветные склянки. Над дверью — облупившаяся вывеска с золотыми буквами «Аптека» и нарисованная чаша со змеёй.
За прилавком, как я понял, стоял сам Грюнберг — немолодой, сутулый человек с пышными бакенбардами и в круглых очках, съехавших на кончик длинного носа. Он довольно мрачно смотрел на нас поверх очков.
— Добрый вечер, — сказал я. — Мне нужна карболовая кислота. Много.
— Много — это сколько? — Грюнберг поправил очки.
— Фунтов пять. Лучше шесть.
Грюнберг моргнул. Потом посмотрел на Тимофея — тот стоял рядом, с картузом в руках, — и перевёл взгляд обратно на меня. Мой вид, надо полагать, совсем не внушал доверия: грязное пальто, ссадины на руке, кровоподтёк на скуле.
— Шесть фунтов карболовой кислоты, — повторил он медленно. — Позвольте спросить — зачем вам столько? Понимаете, времена сейчас неспокойные…
— Плесень, — сказал я. — Квартира заражена грибком. Нужно обработать стены после зачистки.
— А-а, — лицо Грюнберга прояснилось. — Плесень. Понимаю. Да, карболка тут хорошо. Только на пять процентов будете разводить или крепче?
— Пять процентов для стен. Если останется — разведу слабее для обработки пола.
Грюнберг кивнул с одобрением, как будто я сдал экзамен. Увидел, что я, несмотря на свой немного странноватый внешний вид, человек понимающий.
— У меня чистая, аптечная, — он повернулся к полкам. — Могу предложить и техническую, она дешевле. Для стен разницы не будет.
— Техническую, — сказал я. Рубль Графини — не те деньги, чтобы шиковать. Да и какая разница.
Грюнберг исчез за стеллажами. Было слышно, как он двигает склянки, бормоча что-то себе под нос. Вернулся с двумя большими бутылями тёмного стекла.
— Вот. Шесть фунтов, с хвостиком. Восемьдесят копеек за всё. Техническая, но добротная, здешнего завода.
Он поставил бутыли на прилавок.
Грюнберг отсчитал сдачу, завернул бутыли в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Тимофей подхватил обе.
— Только осторожнее, — Грюнберг поднял палец. — Не расплескайте. И форточки откройте, когда работать будете. В
