class="p1">— Есть, — сказала она. И — улыбнулась. Чуть-чуть. Уголками губ.
Маленький шаг. Один из многих.
Я сел за стол, достал блокнот и — перед щами, пока горячие мысли не остыли — дописал итог дня:
Хозяйство — хуже, чем на бумаге. На бумаге — «крепкий середняк». В реальности — на грани. Склад — воруют. Ферма — голодают. Свиноферма — дохнут. Техника — стоит. Поля — убиты. Люди — устали.
Но.
Земля — есть. Люди — есть. Крюков, Антонина, Василий Степанович, Зинаида, Кузьмич, Лёха — есть. И есть я. С карандашом и блокнотом.
Первый приоритет — свиноферма. Рожа не ждёт.
Нужен ветеринар.
А ветеринар Семёныч — в запое.
Я закрыл блокнот. Убрал. Взял ложку.
Щи были горячие, с капустой и картошкой, и пахли — домом. Не моим домом. Но — домом.
Глава 7
Про Семёныча мне рассказал Матвеич. Про Семёныча мне рассказала Зинаида Фёдоровна. Про Семёныча мне рассказала Валентина — вечером, когда я спросил, кто у нас ветеринар, и она ответила не сразу, а помолчав, как молчат, когда тема — неудобная. Все рассказывали одно и то же, но разными словами.
Матвеич — так: «Семёныч? Э-э, Палваслич… Семёныч — мужик-то золотой, руки — от бога, голова — светлая. Когда-то был — лучший ветеринар в районе, к нему со всей области ездили. А потом — Лида… Ну, ты знаешь. Жена его. Лидия Алексеевна. Фельдшерица наша. Красавица была — высокая, статная, глаза зелёные. Умерла в семьдесят третьем. Рак. Он после неё — как подрубленный. Пьёт. Не буянит, не дебоширит — тихо пьёт, каждый день, полбутылочки. И всё. Вроде и живой — а вроде и нет.»
Зинаида Фёдоровна — так: «Ой, Палваслич, ну что Семёныч… Числится-то он числится, ветеринар, оклад ему идёт, семьдесят рублей, я каждый месяц расчётный лист выписываю. А толку? Последний раз на ферме был — весной, и то — Антонина его привела за рукав, у коровы мастит был тяжёлый. Он пришёл, сделал — и ушёл. Назад — в свой дом, в свою бутылку. Жалко мужика. Образованный же — академия московская, с отличием. А вот поди ж ты…»
Валентина — тише и короче: «Семёныч — хороший человек, Паш. Просто — потерянный. Лиду он очень любил. Когда она умерла — он умер вместе с ней. Только тело осталось.»
Пётр Семёнович Трофимов. Пятьдесят два года. Родился в Тамбове. Отец — учитель, мать — фельдшер. В сорок третьем — призван семнадцатилетним, воевал — санинструктор. Ранение, госпиталь, демобилизация в сорок пятом. Московская ветеринарная академия — диплом с отличием. Распределён в «Рассвет» в пятьдесят пятом. Приехал на два года — остался на двадцать три. Причина — Лида. Местная фельдшерица. Женились в пятьдесят шестом. Детей не было — медицинские причины. Лида умерла в семьдесят третьем. С тех пор — полбутылки в день, «для анестезии».
В моей прошлой жизни я знал таких людей. В «ЮгАгро» был главный технолог — Сергеич, шестьдесят лет, гениальный спец, золотые мозги. Жена умерла от ковида в двадцать первом. Сергеич не запил — он просто перестал. Перестал предлагать, перестал спорить, перестал блестеть. Превратился из двигателя в мебель. Мы его потеряли — не физически, а профессионально. Я тогда был молодой, не понимал. Теперь — понимаю. Когда человек теряет смысл — он не ломается; он выключается. И включить его обратно может только новый смысл. Не приказ, не угроза, не жалость — смысл.
Мне нужен был Семёныч. Живой, трезвый, работающий. Потому что на свиноферме — рожа, и без ветеринара я потеряю шестьсот голов, а вместе с ними — мясной план, доверие района и полгода работы. Но идти к Семёнычу с приказом — бессмысленно. Он председателей видел и до меня. Идти с угрозой — подло и неэффективно. Человек, который пьёт от горя, не боится увольнения — ему всё равно.
Значит — нужен другой подход.
Шестого декабря, после обеда, я пошёл к Семёнычу. Пешком — дом его стоял на краю деревни, за прудом, метров восемьсот от правления. Толика не взял. Это был разговор, который нужно было вести без свидетелей.
Дом — бревенчатый, добротный, пятистенок. Видно было — когда-то ухоженный: резные наличники (облупились, но вырезаны красиво, с фантазией), палисадник (заросший — сухие стебли георгинов, мёрзлые лопухи), скамейка у калитки (покосилась). Калитка — скрипнула. Во дворе — собака: старая, рыжая, дворняга с седой мордой и добрыми глазами. Не залаяла — завиляла хвостом. Собака, которая привыкла, что к хозяину никто не ходит, и радуется любому гостю.
Я постучал. Тишина. Постучал снова.
— Открыто, — голос из глубины дома. Хриплый, негромкий.
Вошёл. Сени — тёмные, пахнет сыростью и дровами. Прошёл в комнату — и остановился.
Беспорядок — но не грязь. Это разные вещи. Грязь — это когда человеку плевать. Беспорядок — это когда человеку плевать на порядок, но не на вещи. Семёнычу было плевать на порядок. Но не на книги.
Книги — везде. На полках (самодельных, из необструганных досок), на столе, на подоконнике, на полу. Ветеринарные справочники — Маниковский, Жаров, «Общая хирургия» Плахотина. И рядом — Чехов. Толстой. Хемингуэй — «По ком звонит колокол», издание шестьдесят третьего года, потрёпанное, с закладкой на середине. Откуда достал Хемингуэя в курской деревне — отдельная загадка. На стене — две вещи: фотография (молодая женщина, красивая, тёмные волосы, светлые глаза, улыбается — Лида) и диплом (Московская ветеринарная академия, с отличием, 1951 год, Трофимов Пётр Семёнович).
На кухонном столе — бутылка, початая. Стакан. Тарелка с засохшим хлебом и куском сала.
Семёныч сидел у окна. Высокий — даже сидя это было видно, — худой, «жердь», как сказал бы Матвеич. Седой полностью — белые волосы, белая щетина. Ему пятьдесят два, а поседел в сорок пять, после Лиды. Сутулый, в растянутом свитере, руки — длинные, с аккуратными пальцами, не крестьянские руки — руки хирурга. Глаза — карие, мутные сейчас, но я видел: под мутью — ум. Не погасший — притушенный.
— А, председатель, — сказал он. Не удивился. — Заходи. Садись. Чаю… — он посмотрел на стол, — нет, чая нет. Есть — вот. — Кивнул на бутылку.
— Спасибо, я не пью, — сказал я, садясь на табуретку. — После удара — врач запретил.
— Разумный врач, — Семёныч усмехнулся. — Мне тоже запрещали. Но у меня врач — я сам, а у самого себя авторитета нет.
