— типичная деревенская бабка, каких сотни на полустанках. Но малец…
Мальчишка не очень-то походил на её внука. Он замер, вцепившись тонкими пальцами в юбку бабули. Смотрел на меня круглыми, испуганными глазами. Казалось бы, ничего обычного. Просто перешароханый руганью ребенок. Но… Что-то в пацане меня изрядно смущало.
Я прищурился. Попытался разглядеть эту парочку повнимательнее. Особенно мальчишку.
Бабка старательно кутала его в какое-то грязное тряпьё. Маскировала под бедного крестьянского внучка. Но вот сапожки и штанишки, на мгновение выглянувшие из-под рванины, явно этой картинке не соответствовали.
Добротное сукно, идеальный крой. Обувь — из качественно выделанной кожи. Думаю, такое не в каждой лавке Петрограда купишь.
— Ну-ка, тихо! — рявкнул я так, что очкастый подавился собственным визгом. — Успокоились! Все. Кто и сколько внес — это мое дело. Еще один звук про «справедливость», и пайка недовольных сократится вдвое. Что ж вы… — Окинул своих спутников презрительным взглядом, — Как звери, ей-богу.
В вагоне воцарилась злая тишина. Я чувствовал на себе десятки взглядов — ненавидящие, заискивающие, жадные. Прекрасно. Значит, боятся.
Но были и одобрительные. Поддерживающие. Например, княгиня Шаховская. Мне однозначно нравится эта дамочка. Думаю, в Харбине, если она останется рядом со мной, назначу ее старшей по женской части нашего коллектива.
— Эй, почтенная, — поманил я бабулю пальцем. — А ну-ка, подойдите ближе. С мальчишкой вместе. Сюда, к теплу. Разговор есть.
Бабка вздрогнула, еще сильнее прижала к себе ребенка и затравленно огляделась, словно прикидывала, нельзя ли выпрыгнуть из вагона. Двигаться ко мне она не торопилась.
Я тяжело вздохнул. Покачал головой. Ок. Люди мы не гордые. Сами подойдём.
В два шага оказался рядом со старухой. Замер рядом, глядя на нее сверху вниз.
— Кто такие? — спросил, не повышая голоса.
— Не гоните, ваша светлость! — заголосила вдруг бабка. При этом она как-то ненавязчиво задвинула пацана себе за спину. Загородила от моего взгляда. — Отработаю! Всё сделаю! Стирать буду, убирать, за больными ходить… Только не гоните на мороз, Христа ради! Лишнего куска не попросим!
Она частила словами, перемешивая их с всхлипами. В этом её «ваша светлость» было столько застарелого, вбитого в генетический код рабства, что меня передернуло. Нет, бабка точно из крестьян. Или из слуг. Она спину гнет и голову клонит всю жизнь. Очень чувствуется по ее поведению.
Я сделал еще один шаг к старухе.
— Мальчика покажи, — приказал коротко.
— Помилуйте, батюшка-князь! Застудился он, хворает…
Бабуля пошла на новый виток причитаний. Но не сдвинулась ни на миллиметр. Все так же продолжала прикрывать мальчишку.
— Тимофей…
Стоило мне позвать казака, он в одно мгновение оказался рядом с бабкой. Мягко отодвинул ее в сторону.
Мальчишка остался один. Замер, пялясь испуганными глазищами.
Я наклонился, взял пацана за подбородок, заставил поднять голову. Хотел получше рассмотреть его физиономию.
Любопытно. Боится до одури. Но при этом — ни слез, ни истерики. Только застывший, ледяной ужас и… гордость. Такая породистая, сухая гордость, которую не спрячешь под обносками. Личико бледное, черты тонкие. Настоящий фарфор из старых запасов.
— Как звать? — спросил я.
Мальчик молчал, плотно сжав губы.
— Никитушка он, — влезла бабка.
Она снова метнулась к мальчишке, поспешно натянула ему на лоб дырявый картуз. Причём старуху даже не пугал Тимоха, так она рвалась спрятать парнишку от любопытных глаз. Хотя вахмистр — колоритный товарищ. Его грех не испугаться.
— Внучок мой, сирота горемычный…– бубнила бабуля без перерыва.
— Послушай, добрая женщина, — я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — У твоего Никитушки кожа белее, чем у княгини Шаховской в лучшие годы. И руки… — взял мальчишку за запястье, повернул ладонь вверх. Мягкие, чистые, ни одной мозоли. — Такими руками только на фортепиано играть, а не картошку в деревне копать.
Пассажиры за моей спиной напряглись. Очкастый вытянул шею, стараясь рассмотреть получше, что происходит. Генеральша Корф замерла с открытым ртом.
— Чей мальчик? — мой голос стал холодным. — Говори правду. Если сейчас решу, что ты его выкрала — вылетишь из вагона на мороз. Если пойму, что лжешь — результат тот же. Считаю до трех. Раз…
— Барчук это! — выдохнула старуха. По щекам ее покатились слезы. — Щербатов он… Внучатый племянник Сергея Александровича Строганова. Никитушкиного отца граф наследником назначил. Но…сгинули они, Щербатовы. Сожрала их ента революция. А меня матушка Никиты, покойница, заклинала: «Сбереги, Арина, кровиночку, вывези в Харбин, а оттуда в Париж, к графу Строганову». Я при матушке его няней была почитай с рождения, а теперь к Никитушке приставлена. По деревням добрались в Читу. Тяжко было — сама недоедала, но детёнок кормлен был исправно и одет добротно. Как в городе оказались, родня приняла, обогрела, накормила. Два года жили там у дальней родственницы его семьи. Потом на поезд ентот попали чудом Господним. Пожалейте, ваша светлость, сиротинушку! Не гоните на мороз!
По вагону пронесся коллективный вздох. История впечатлила всех без исключения.
Я задумчиво потер небритый подбородок. Строгановы… Это вам не просто «голубая кровь» и выродившиеся салонные аристократы. Это — первые русские олигархи. Владельцы колоссальных состояний, горнозаводские короли Урала и Сибири, чью гигантскую промышленную империю красные экспроприировали подчистую. Коллеги по цеху, можно сказать.
Даже если старуха врала про конкретную ветвь, суть была ясна — мальчишка стоит дорого. Очень дорого. Это не просто ребенок, а живой «контрольный пакет» акций, за который в Европе у графа можно выторговать себе весьма солидный капитал. Если пацан попадёт к «плохим» людям… Варианты могут быть разные. И не все благополучные для парня.
— Строганов, значит… — протянул я. — Интересно
— Павел Александрович! — вдруг подал голос очкастый, в его глазах вспыхнул подозрительно алчный огонек. — Это же… Если мальчишку доставить в Париж к графу Строганову… Он отблагодарит. Сами понимаете. Последний представитель рода. Даром что мальчишке… лет восемь? Девять?
Я развернулся к умнику, обжег его взглядом. Погляди-ка. Уже началось. Очкастый строит коммерчески выгодные планы и не стесняется их озвучивать.
— Эм… — Поняв мой настрой, бесячья гнида моментально сдулся, сменил риторику, — Просто… это же наш святой долг! Мы обязаны помочь отпрыску столь славной фамилии! Великие промышленники, меценаты…
— Оставьте ваши порывы, милостивый государь, — оборвал я его. — Долг у нас один — доехать живыми. А с мальчишкой уж как-нибудь разберемся.
Снова посмотрел на пацана. Он тоже поглядывал в мою сторону. С вызовом и затаенной, жесткой искрой. Страх потихоньку
